Владимир ОРЕШНИКОВ Социалистическая революция – оптимистический сценарий разрешения цивилизационного кризиса

5 октября 2017 - samoch

В своей статье «Информационная научно-техническая революция, как материальная основа революции социалистической»[1] я показал, что только в нашем веке возникает материальный фундамент для смены социально-экономической формации за счёт перехода от индустриального производства на производство информационное. Вместе с тем остро стоит вопрос: сколько времени понадобиться для осуществления такого перехода? Особенно, если вспомнить, что аналогичный переход с земледельческого на промышленное производство потребовал тысячелетия и ренессанса европейской культуры.

Развитие науки за ХХ в. ушло на большее расстояние, чем за всё предшествующее время. Современная постнеклассическая наука[2] обогатила познавательный арсенал методом эволюционизма, когда продуктивные метафоры распространяются не снизу вверх, как требует редукционистская стратегия, а, наоборот, от эволюционно позднейших к более ранним формам взаимодействия. Это помогает обнаружить в прежних формах те присущие им свойства, которые служат онтологической предпосылкой будущего. При этом необходимо строго следовать принципу апостериорности: каждое новое состояние есть ответ системы на складывающиеся обстоятельства, причём только один из возможных ответов.

Эволюционно-исторический разворот научного мировоззрения обусловил сдвиг интереса с проблем бытия к проблеме становления и, далее, к проблеме сохранения. С одной стороны, равновесные состояния и линейные процессы оказываются только переходными моментами неравновесного и нелинейного мира, в котором постоянно образуются новые структуры. С другой стороны, почти все новообразования в духовной жизни, в технологиях, в социальной организации представляют собой «химеры» – в том смысле, что они противоречат структуре и потребностям метасистемы, – и чаще всего выбраковываются, не сыграв заметной роли в дальнейших событиях. Очень немногие из таких химерических образований сохраняются на периферии большой системы и при изменившихся обстоятельствах могут приобрести доминирующую роль. Поэтому важнее  выяснить не то, как и когда возникло новое явление, а то, каким образом оно сохранилось, когда и почему было эволюционно востребовано после длительного латентного присутствия в системе. Рассматривая развитие, как функцию сохранения и сосредоточив основное внимание на периодически обостряющихся кризисах, можно выделить важный ракурс в причинно-следственной динамике не только прошлого, но настоящего и будущего.

Сегодня, любой анализ социальных процессов, осуществляемый без привлечения аппарата системного анализа и контрафактического моделирования, а также синергетики – науки об динамике неустойчивого равновесия и теории полифуркации (науки о возможных выходах из кризисных состояний), является неполным и, зачастую, недостоверным.

Настоящая работа возникла под влиянием прочтения книги А.П. Назаретяна «Цивилизационные кризисы в контексте универсальной истории (Синергетика – психология – прогнозирование)», Москва, 2004. Поскольку мои мысли во многом совпадают с утверждениями, приведёнными в вышеуказанной работе, то цитирование текста этой книги в настоящей работе не выделяется.

Гомеостатические системы человек и социум (общество) представляют собой неравновесные системы, и их существование требует непрерывного противодействия уравновешивающему давлению внешней среды. Рано или поздно для всякой гомеостатической системы наступает фаза снижения устойчивости, когда, в силу изменившихся внешних или внутренних условий, наработанные ранее шаблоны жизнедеятельности перестают уравновешивать давление внешней среды. Такую фазу жизнедеятельности системы определяют термином кризис.

Анализ массива ключевых эпизодов социальной и биосферной истории позволил вычленить три типа кризисов по соотношению внешних и внутренних причин: экзогенные кризисы, которые происходят в результате воздействия независящих от системы событий во внешней среде; эндогенные кризисы, обусловленные сменой периодов заложенной в системе программы жизнедеятельности, и эндо-экзогенные кризисы, вызванные изменением внешней среды, спровоцированным активностью системы. Наибольший интерес для развития представляет собой последний тип кризисов, возникающий чаще всего тогда, когда экстенсивный тип исчерпал имеющиеся для развития ресурсы.

Как показывает специальный анализ, большинство цивилизаций погибли не столько из-за внешних причин, сколько от того, что сами подорвали природные и организационные основы своего существования. Исследователи древних цивилизаций отмечают, что разрушение империй в случаях, когда их экстенсивный рост обгоняет рост их внутреннего разнообразия, наступает в период расцвета. Открытые историками факты надлома социальных систем вследствие развития технологий настолько обильны, что часто служат аргументом для отрицания единой общечеловеческой истории, а также для тотального технологического пессимизма.

Разрешением кризиса являются либо уничтожение (смерть) системы, либо переход в новое состояние. Сценарии перехода системы в это новое состояние изучаются синергетикой и называются термином аттрактор[3]. В ряде случаев они могут быть описаны как квазицелевые состояния, т.е. аналоги последовательно выбираемых тактических целей.

В синергетике различаются простые аттракторы – упрощение системы (вплоть до самоуничтожения), снижающее нагрузку на внешнюю среду, или миграция системы в новую среду; и, представляющие наибольший интерес, странные аттракторы – те случаи, когда устойчивость, обеспеченная новыми механизмами функционирования, достигается на более высоком уровне неравновесия с внешней средой, т.е. случаи сохранения через развитие. Странные аттракторы реализуются в меньшинстве случаев, но их результаты, полученные при решении актуальных задач самосохранения системы, ретроспективно выстраивается в последовательную тенденцию удаления от равновесия. С исчерпанием резервов для крупномасштабной миграции социумов странный аттрактор становится решающим, поскольку альтернативой ему становится упрощение и разрушение системы.

Прогресс в социально-синергетической модели отличается от идеологических, позитивистских и функциональных концепций развития по следующим позициям:

Во-первых, прогресс – не цель и не путь к конечной цели, а средство сохранения неравновесной системы в фазах неустойчивости. Апостериорно отслеживаемая векторность развития является не следствием заложенных в систему программ функционирования, а результатом последовательности вынужденных преобразований, каждое из которых, способствуя решению актуальной жизненной проблемы, рождает множество новых ещё более сложных проблем.

Во-вторых, прогресс – процесс, хотя и кумулятивный, но не аддитивный, т.е. носящий нелинейный характер. Макроэволюционные изменения опосредованы кризисами, при которых экстраполяция предыдущего опыта не применима.

В-третьих, хотя социальная эволюция отчасти является адаптивным процессом, но она последовательно адаптирует внешнюю природу к возрастающим потребностям общества, одновременно перестраивая природу человека в соответствии с его возрастающими возможностями и последствиями его преобразующей деятельности.

В-четвертых, хотя сугубо внутренние и внешние факторы влияют на ход эволюционного процесса, решающую роль в его направлении играют спровоцированные неустойчивости – последствия собственной дезадаптивной деятельности общества.

И, наконец, провоцирование неустойчивостей – не случайный сбой в нормальной жизнедеятельности общества, а имманентное свойство поведения. Чем выше уровень устойчивого неравновесия и, соответственно, более ярко выражено качество субъектности, тем сильнее утомляемость от однообразия и выше уровень необходимого разнообразия.

Синергетика, высвечивающая в любом предмете спонтанную активность, альтернативна гомеостатическим моделям, в т.ч. их модернизированной версии, построенной на принципе «максимизации потребления».

Конец XIX – начало XX вв. явились временем расцвета прогрессистской идеологии, в которой тёмное прошлое виделось вереницей заблуждений и несчастий, а светлое будущее – безоблачным царством Разума. Научная картина мира была близка к завершению, открытия стройных и ясных законов природы демонстрировало могущество человеческого мышления, человек навсегда освобождался от диктата выдуманных богов, своевольных царей и наивных предрассудков. Везде – в науке, в экономике, в политике требовалось последнее решающее усилие, чтобы достроить до конца здание истины, счастья и справедливости.

Но в 70-е гг. прошлого века обострение экологических и энергетических проблем стимулировало всплеск антиэволюционных настроений. Подкреплённые расчётами Римского клуба, выполненными по мальтузианским рецептам, они оказались созвучными сходным веяниям в биологии. Акцент на очевидных слабостях классического дарвинизма, на противоречиях между эволюционными представлениями и законами термодинамики и, главное, утвердившаяся в общественном сознании мода на иррационализм превратили рассуждения о «прогрессе» или «поступательном развитии» в признак «дурного тона». Развенчание коммунистической идеологии (крах СССР) вызвало настоящий бум антиэволюционизма.

Уже в последней трети прошлого века пришло ощущение, что планетарная цивилизация приближается к очередному кризису, обстоятельства которого могут быть описаны схемой технико-гуманитарного дисбаланса: за 100 лет энергетическая мощь человечества возросла в миллионы раз, интеллект достиг такого могущества, что выработанные в предыдущем историческом опыте средства сдерживания перестали отвечать новым требованиям, носитель разума сделался смертельно опасным для самого себя.

Изучая предпосылки революционных кризисов американский психолог Дж. Дэвис (Davis J, «Toward a theory of revolution», 1969) показал, что им всегда предшествует рост качества жизни и опережающий рост ожиданий. Когда удовлетворение потребностей несколько снижается, а ожидания по инерции продолжают расти, возникают фрустрации, положение кажется людям невыносимым и унизительным, они ищут виновных – и агрессия, не находящая выхода во вне, обращается во внутрь социальной системы.

В период обострения кризиса срабатывает закон поляризации: одни люди реагируют на события как на катастрофу – нравственными и психологическими патологиями, а другие – мобилизацией воли, подвижничеством и альтруистическими перевоплощением. В тех случаях, когда позитивно акцентированной части населения удаётся сыграть решающую роль, общество выходит из горнила кризиса преображённым. Сравнивая состояния цивилизации до и после кризиса замечено, что успешное преодоление кризиса сопровождалось следующим комплексом сопряжённых изменений:

– возрастала удельная продуктивность технологий, что является признаком перехода от экстенсивного пути развития к интенсивному;

– расширялась групповая идентификация, усложнялись организационные связи, росла внутренняя диверсификация общества;

– увеличивались информационная ёмкость мышления, когнитивная сложность, охват отражаемых зависимостей;

– совершенствовались приёмы межгруппового и внутригруппового компромисса: система культурных ценностей, мораль, право, методы социальной эксплуатации, цели и формы ведения войны – в итоге политические и хозяйственные задачи решались ценой относительно меньших разрушений.

В последней четверти ХХ в. пришло ощущение того, что планетная цивилизация приближается к новому кризису – информационной революции. В этих условиях чрезвычайно важно осознать необходимые условия для сохранения прогрессивного развития цивилизации. Цивилизационные кризисы далеко не всегда разрешаются странным аттрактором. Самый яркий пример – Римская империя, чей цивилизационный кризис разрешился простым аттрактором: Византия, сокращение инфраструктурного обеспечения и ремесленного производства, что отсрочило промышленную революцию более чем на 1000 лет. Науке не известны достаточные условия для разрешения цивилизационного кризиса странным аттрактором, но теория систем и синергетика даёт необходимые условия для такого развития событий:

Во-первых, необходимо учитывать правило избыточного разнообразия: при обострении кризиса вероятность сохранения сложной системы пропорциональна накопленному в ней разнообразию, причём решающее значение приобретают те элементы, которые на прежнем этапе существования системы оставались функционально бесполезными. Это правило является следствием закона эволюционного потенциала, открытого Э. Сервисом в 50-х гг. прошлого века: чем более система специализирована и адаптирована к определённой стадии эволюции, тем меньше её способность к переходу на следующую стадию. Правило избыточного разнообразия подтверждается сопоставлением пред- и послекризисных ситуаций в истории общества и природы.

Во-вторых, необходим рост многосвязности общества. Относительная независимость человечества от среды возрастала за счёт последовательного наращивания связей. При этом образовывались многослойные комплексы ограничительных связей, каждая из которых смягчалась наличием других связей. Чем больше богатство культурных связей и отношений, тем шире свобода выбора.

Для иерархических систем справедлив закон иерархических компенсаций (Е.А. Седов «Информационно-энтропийные свойства социальных систем» // Общественные науки и современность, № 5, 1993): в сложной иерархически организованной системе рост разнообразия на верхнем уровне обеспечивается ограничением разнообразия на предыдущих уровнях и наоборот, рост разнообразия на нижних уровнях разрушает верхний уровень организации и порождает системный кризис. Следовательно, в иерархических системах диверсификация управляющей подсистемы возможна только за счёт унификации управляемых подсистем (элементов). Но это означает, что обществом личностей нельзя управлять с помощью иерархической подсистемы, а эффективное государственное управление требует жёсткой унификации подданных, т.е. стрижки под гребёнку.

Сетевая организация социума снижает остроту социальных проблем за счёт их умножения (типичный пример эволюции систем). Во-первых, включение каждого индивида в большое количество коммуникационных и пересекающихся идентификационных множеств затрудняет дискретное деление на своих и чужих. Во-вторых, мышление, опосредованное сетями связей, становится более мозаичным, т.е. более объёмным и многомерным. Мозаичное мышление имеет свои достоинства и недостатки по сравнению с линейно-книжным мышлением, но важным его свойством является меньшая восприимчивость замкнутых («квазирелигиозных») идеологий. Несомненно, глобальные сети повышают информационную ёмкость индивидуального и особенно совокупного социального интеллекта, а тем самым – его инструментальный потенциал.

В-третьих, необходимо искоренение социального насилия и формирование критического сознания. Люди пока не истребили друг друга и не разрушили природу благодаря тому, что проходя через горнило драматических кризисов, они, в конечном счёте, адаптировали свое сознание к растущим технологическим возможностям. Огромный инструментальный потенциал развивающегося интеллекта, если он не компенсирован адекватным совершенствованием культурно-психологических регуляторов, снижает внутреннюю устойчивость цивилизации.

В прежние эпохи нравственное сознание строилось преимущественно в авторитарной логике, дихотомичной по своей структуре и где положительный авторитет вторичен по отношению к авторитету отрицательному: Бог, как антипод дьявола, свой – к чужому, добро – к злу. Альтернативу авторитарной морали составляет мораль критическая, усваиваемая через призму индивидуального осмысления ценностей и норм. Восходящая к Сократу и Конфуцию, пройдя этапы становления в Древнем мире, она, как элемент избыточного разнообразия, оставалась на периферии гуманитарной культуры в рамках механизмов критического сознания. Для своего формирования критическая мораль требует значительных умственных усилий и тонких воспитательных методик, а потому при сравнительно невысокой когнитивной сложности интеллекта общества приоритет принадлежал архаичной авторитарной форме морального сознания, опирающейся на априорные заповеди.

Авторитарные регуляторы имеют, по меньшей мере, два существенных порока, которые делают их дисфункциональными в случае информационного цивилизационного кризиса: во-первых, имманентно дихотомический характер не позволяет им обойтись без образа врага, что существенно ограничивает применимость моральных норм, и, во-вторых, столь же имманентно присущая им статичность исключает оперативную ориентировку в качественно возросшем по размерности пространстве возможностей и глобальных проблем.

Динамизация социально-исторических процессов и задача искоренения социального насилия требует смены ценностей и механизмов моральной регуляции. При этом весь предыдущий исторический опыт, зафиксированный, в частности, естественными законами и религиозными заповедями, в той мере, в какой он выдерживает апробацию методами критической рефлексии, должен быть включен в систему современной культуры и критической морали.

И, наконец, чрезвычайно важной предпосылкой является совершенствование культурно-психологических механизмов сдерживания агрессии. Человек – не логический автомат, способный руководствоваться в своих решениях и действиях исключительно рациональными предпочтениями. Напротив, чем выше уровень устойчивого неравновесия, тем сильнее выражено «бескорыстное» стремление к провоцированию новых неустойчивостей. Иначе говоря, никакая мораль не способна победить скуку, которая побуждает к активному поиску приключений и острых эмоций.

Для борьбы с этим явлением в мировой культуре испокон веков создавались многообразные формы замещающей активности: танцы, имитирующие агрессивное поведение, спортивные игры, искусство, прочие разновидности творческой сублимации и создания «псевдособытий» производили эффект спускового крючка, направляя энергию в созидательное русло. Но, как показывает опыт, выработанные ранее приемы конвенционализации конфликтов недостаточны для насыщения потребностей в агрессивном поведении. Беспрецедентная задача устранения политического насилия настоятельно требует более серьёзных средств сублимации.

Ни мировое правительство, формирование которого резко уменьшает разнообразие мировой цивилизации, ни какие-либо иные организационно-политические преобразования не гарантируют от разрушительных войн. Надежду на сохранение цивилизации можно увязать с эволюционной тенденцией «удаления от естества» – повышения удельного веса виртуальной реальности в комплексе мировых причинно-следственных зависимостей. Возможно, что индуцируемые и, отчасти, самоконструирующиеся полисенсорные образы позволят людям испытывать всю гамму отрицательных и положительных эмоций, связанных с участием в боевых и прочих опаснейших операциях, не испытывая при этом социальную систему на прочность её морально-этических установок.

Сегодняшний цивилизационный кризис происходит на фоне информационной научно-технической революции, которая, является основой революции социалистической. Поскольку социалистическая революция является развитием человеческого общества, то такой сценарий разрешения кризиса является по определению странным аттрактором. Для её осуществления требуется обеспечить вышеперечисленные условия, необходимые для разрешения кризиса странным аттрактором.

Результаты, полученные путём применения системного анализа, контрафактического моделирования, выводов синергетики и теории катастроф не противоречат, а уточняют выводы, полученные классиками марксизма-ленинизма диалектическим методом, и социалистическая революция должна явиться переходом к новому этапу цивилизованного развития человечества.

Распад СССР существенно снизил уровень разнообразия цивилизации, но пионерский опыт, сохраняемый его населением, даёт предпосылку для будущего разрешения кризиса странным аттрактором – социалистической революцией. Задача сегодняшнего дня – сохранить пионерский опыт в критическом сознании общества и создавать необходимые условия для разрешения цивилизационного кризиса «информационная революция» странным аттрактором.


[1] См. «Демократия и социализм» 2-2015.

[2] Постнеклассическая наука формируется в 70-х гг. ХХ в. Её объектом являются саморазвивающиеся сложные системы, природные комплексы, включающие человека. – Ред.

[3] Под аттрактором  понимают относительно устойчивое состояние системы, которое как бы притягивает к себе всё множество траекторий системы, определяемых разными начальными условиями. – Ред.

← Назад