Александр ЖЕЛЕНИН О левой идентичности и программе новых социалистов

5 октября 2017 - samoch

Следующая статья носит дискуссионный характер, поскольку ряд затронутых вопросов нуждается в многосторонней современной проработке. Примечания от редакции: Вл. Кардаил.

Вопросы идентификации левых, поднятые в статье Максима Осадчука «Быть, а не называться: к дискуссии о левом политическом проекте в Украине»[1], актуальны, как минимум, четверть века и отнюдь не только для Украины. Однако во время российско-украинской войны они встали во весь рост и из разряда малопонятных для посторонних теоретических вопросов превратились в вопросы сугубо практические.

Если говорить коротко, то на сегодняшний день ситуация с левой идентичностью из рук вон плохая. Интернациональным, антиимперским левым приходится постоянно объяснять окружающим, что они не шовинисты, а собственно левые. Однако на фоне того, что большинство левых во всем мире сегодня представляют собой именно имперский дискурс, все эти объяснения для большинства не политизированных граждан выглядят не очень убедительно.

Истоки этого плачевного положения надо искать не в событиях нынешней российско-украинской войны и не в крушении СССР, а гораздо раньше, как минимум, в конце 30-х гг. XX в.

На сегодняшний день почти все нынешние «левые»[2] – если под этим словом понимать коммунистические, значительную часть социалистических и собственно «левых» (по названию) партий, движений и организаций как в России, так и на остальной части постсоветского пространства, да и на Западе – в массе своей представляют собой не прогрессивную, а консервативную, буржуазную, нередко добуржуазную по своим ценностям, а то и откровенно контрреволюционную силу.

То, что для Украины тема идентификации и самоидентификации левых особенно актуальна – это понятно. Украина находится в состоянии необъявленной войны с путинской Россией. Последняя, как мы помним, напала на неё в феврале 2014, захватив и аннексировав часть территории (Крым и треть Донбасса). Учитывая тот факт, что империалистический агрессор при этом активно эксплуатировал ностальгию части жителей Восточной Украины по советскому «золотому веку», советскую символику; что в качестве одного из лицемерных предлогов для агрессии использовалась искусственно раскручиваемая путинскими СМИ шумиха по поводу сноса в Украине памятников деятелям советской эпохи; что основные номинально левые партии предреволюционной Украины – КПУ и СПУ – заняли откровенно коллаборационистскую позицию по отношению к агрессии российского империализма против их родины; почти все номинально левые партии в самой России слились со своим империалистическим правительством в шовинистическом угаре, в едином порыве поддержав агрессию «родного» капитала против революционной Украины, – ясно, что для большинства украинцев термин «левый» имеет стойкую ассоциацию с такими понятиями, как национальный предатель, имперец и сторонник русского шовинизма.

Отсюда стремление той небольшой части украинских левых, которые словом и делом поддержали революцию, а некоторые даже успели повоевать за неё и, с одной стороны, отделить себя от русского шовинизма, а с другой, найти новую идентичность.

Однако совершенно очевидно, что эта задача касается не только украинских, но и российских левых, и левых всего мира. Украинский кризис выявил среди социалистов наличие двух совершенно непримиримых групп: тех, кто поддержал российский империализм в его агрессии против Украины, и тех, кто, безоговорочно выступил против него. Украинский кризис даже не расколол левых. Можно было бы сказать, что он высветил всю глубину давно существовавшего раскола. Украинский кризис показал, что действительно левое и интернациональное меньшинство, которое идентифицирует себя как левых и социалистов, должно отсечь от себя тех, кто, по сути, давно являются правыми. Вне зависимости от того, понимают ли они это или нет.

При желании можно выделить ещё одну группу, скажем так, «циммервальдских» левых (по названию антивоенной конференции социалистов, прошедшей в швейцарском Циммервальде в 1915). Им кажется, что в нынешней российско-украинской войне они заняли стерильно левую позицию. Если коротко, эта позиция состоит в том, что мы, де, в этом противостоянии России и Украины, выступаем и против российского, и против украинского капитализма[3]. Все они-де одним миром мазаны, а мы-де за рабочих.

Подобную позицию, как мы помним из истории, заняла часть европейских интернациональных социалистов, включая и российских большевиков вместе с Лениным во время I Мировой войны. Однако эта позиция логична и является левой, социалистической (коммунистической) позицией, когда основными сторонами военного конфликта являются крупные империалистические державы, руководствующиеся примерно одними и теми же целями – делёж колоний, рынков сбыта, борьба за энергоресурсы и т.д.

 В I Мировой, когда, собственно, и выработалась циммервальдская левая, основными участниками этой войны, помимо таких крупных империалистических хищников, как тогдашние Франция, Италия и Турция, были несколько империй: Российская, Германская, Австро-Венгерская, Британская. В этих условиях позиция Циммервальда – за поражение всех правительств и превращение империалистической войны в гражданскую путём разворота штыков национальных армий в сторону своих правительств – была верной[4].

Однако в отношении нынешней российско-украинской войны такая позиция левых, как минимум, ошибочна. Когда крупный и агрессивный империалистический хищник нападает на относительно небольшую и практически демилитаризованную страну, в которой, к тому же, только что победила буржуазно-демократическая и национально-освободительная революция, то «стерильно» левая позиция «мы против обеих сторон, потому что, и там, и там капитализм» де-факто означает поддержку этого империалистического хищника. В данном случае – путинской РФ.

Характерно, что Ленин, утверждавший, что в развязывании I Мировой виноваты все её основные участники, допускал, что для небольших либо зависимых государств эта война является справедливой и оборонительной. В частности, он писал, что если бы речь шла только о нападении Австро-Венгерской империи на Сербию, то со стороны последней война носила бы оборонительный и справедливый характер.

Характер российско-украинской войны определяется характером государств-участников на момент её развязывания. Определяя характер этих государств, мы должны учитывать не только то, что Россия первой напала, и не только то, что нынешняя РФ представляет собой империалистическое, милитаристское государство с паразитарного типа рентной экономикой, функционирующей на потребу кучки миллиардеров и крупных чиновников. Важно и то, что в России её экономическая база органично дополняется фашизоидной политической надстройкой, идеологией и политикой крайне правого консерватизма, ксенофобии и шовинизма (великодержавия).

Одной из основных целей украинской революции была ассоциация Украины с, пожалуй, самой прогрессивной на сегодняшний день силой современного капитализма – Евросоюзом, великие гуманистические ценности которого регулярно осмеиваются и оплёвываются путинской пропагандой.

Основная цель войны России против Украины определялась не только стремлением Кремля навечно привязать к себе украинский потребительский рынок как рынок сбыта газа, нефти, угля, стали, но и, в первую очередь, желанием контроля над её трубопроводной системой российским монополистическим капиталом. Важнейшей политической (внутриполитической прежде всего) целью этой войны для Путина, было подавление украинской революции. Он стремился показать российской оппозиции, что никакая революция не может и не должна быть победоносной, а тем более на территории соседнего государства, которое он считает зоной своих политических и экономических интересов.

То есть цели РФ в войне против Украины были империалистические и контрреволюционные, а цели Украины – оборонительные. Соответственно со стороны России это была война захватническая, грабительская, а со стороны Украины – справедливая, оборонительная и национально-освободительная.

***

Говоря о новой левой идентичности, невозможно не вспомнить, что попытки отыскать  её делались и раньше.

Нечто подобное предприняли после II Мировой войны сторонники демократического социализма. Достаточно вспомнить декларацию Социнтерна, принятую в 1951 во Франкфурте-на-Майне. Вновь к этой теме многие левые, особенно в Европе и Америке, вернулись после знаменитого разоблачения "культа личности", с которым в 1956 на ХХ съезде КПСС выступил Н. Хрущев. Еще одна такая попытка была предпринята после вторжения советских войск в Чехословакию и массовых молодежных волнений 1968 в Европе и США. Естественно эта тема была актуализирована и во времена горбачёвской перестройки, и после крушения СССР в 1991.

Причём, перелом конца 80-х – начала 90-х гг. очень серьёзно отличался от предыдущих попыток самоидентификации левых, поскольку коснулся крушения не периферийных течений социализма, которыми тогда по определению были левые движения Запада, а, скажем так, мировой метрополии социализма СССР и отчасти Китая. В последнем случае,  речь, естественно, идёт о событиях на площади Тяньаньмень 1989, а также о реформах, начатых компартией Китая в экономике КНР в конце 70-х. Эти два события не совсем связаны друг с другом, поскольку в первом случае (выступление студентов) речь шла о движении снизу,  а во втором – о реформах, проводимых сверху. Однако и в том, и в другом случае это были попытки переосмысления того, что же такое социализм, а, стало быть, и того, что такое пресловутая «левая идея».

Социализм и госкапитализм

Определённая часть демократических левых, конечно же, возразят мне, что в СССР был не социализм, а государственный капитализм. Упоминание о госкапе в СССР есть и в статье Максима Осадчука. На этот счёт я уже писал, что эта идея мне представляется ошибочной. Повторю коротко аргументы.

Не может быть того или иного явления ни в сфере живой, ни в сфере неживой природы, ни в биологии, ни в человеческом обществе, в котором отсутствовали бы характерные черты, присущие этому явлению. Например, не может быть грозы без электрических разрядов в атмосфере. Если таких разрядов в атмосфере нет, то это что угодно, но не гроза. Не может быть леса без деревьев. Потому что термин «лес» как раз и подразумевает большое количество деревьев, растущих на определённой территории. Если деревьев в той или иной местности нет, то она может называться степь, пустыня, тундра, но никак не лес. То же и в зоологии. Те или иные виды животных квалифицируются так, а не иначе по совершенно определённым признакам. По этим особенным признакам мы, например, леопарда и тигра относим к виду кошачьих, а волка и шакала к виду собачьих. И уж совершенно точно мы не можем отнести к сумчатым тех животных, у которых этой самой сумки нет. Тот же подход должен использоваться и в общественных науках. Невозможно относить то или иное общество к тому или иному его типу, если в этом обществе отсутствуют соответствующие признаки.

Соответственно, возникает вопрос к сторонникам идеи госкапа в СССР: каким образом можно классифицировать советское общество, сложившееся примерно в конце 20-х прошлого века, как госкапиталистическое, если в нём отсутствовали либо существовали в зачаточном состоянии основные черты капитализма, без которых невозможно представить этого строя?

Еще более конкретно. Не может быть ни частного, ни государственного капитализма без его основных признаков – полноценной, легальной, а значит, юридически признанной, защищённой и охраняемой государством, главнейшим институтом этого общества, частной собственности на средства производства, и таких же юридически, а значит и информационно-пропагандистски обоснованных, защищённых всей мощью государственной машины рыночных, товарно-денежных отношений, в которых только и может полноценно функционировать настоящий капитализм.

Во всех странах государственного капитализма, к которым можно смело отнести и нацистскую Германию, и Италию времен Муссолини, и тот же СССР времен НЭПа, и современный Китай, и ряд других стран XIX-XX вв., мы находим легально существующую частную собственность на средства производства и, соответственно, основные элементы рынка, который невозможен без его главного субъекта – частного собственника.

На это сторонники госкапа обычно отвечают, что в СССР государство выступало в качестве совокупного капиталиста и вся собственность, соответственно, находилась в его руках[5].

Если представить, что это утверждение верно, тогда возникает вопрос, что же это за «частная собственность», которую этот самый «совокупный капиталист» не мог ни продать, ни заложить, ни обменять, ни оставить в наследство своим детям? Существовало явление «семейственности», но это строжайшим образом отслеживалось. Обвинение в семейственности было одним из самых тяжких. За это можно было поплатиться не только должностью и партбилетом, но и свободой. Директор советского завода не имел права даже самостоятельно решать, что он может производить, а что не может. Всё определялось централизовано, единым государственным планом.

Соответственно возникает вопрос: что же это за такой «капитализм» (пусть даже с приставкой «государственный»), в котором отсутствует полноценная частная собственность и рыночная среда? Мне скажут, что нельзя классифицировать то или иное явление, опираясь только на отрицательные признаки. Совершенно верно. Поэтому коротко и по существу.

Капитализм (и классический частный, и государственный) как общественный строй в самых общих чертах характеризуется наличием развитой и узаконенной частной собственности при вольнонаёмном (в основном) характере труда и рыночной средой.

Социализм – это строй с доминирующей общественной формой собственности. На начальном этапе эта форма собственности выступает, как в СССР и Китае, в форме госсобственности. Впрочем, последнее нуждается в некоторой оговорке. И в Советском Союзе, и в Китае собственность формально была общественная (в Конституции СССР она называлась «общенародной», а в Китае, несмотря на масштабное строительство основ капитализма в этой стране последние 40 лет, земля до сих пор считается «общественной»).

Кстати говоря, ещё Маркс писал в своё время, что по идее земля при капитализме должна была бы находиться в государственной собственности. В свое время этот тезис меня удивил, но сейчас на примере китайских реформ, становится понятно, что имел в виду Маркс. Госсобственность на землю, при условии, что само государство является частной собственностью крупных капиталистов; при условии, что всё остальное, как писал Самуил Маршак, «заводы, газеты, пароходы», является частным; в этих условиях госсобственность на землю есть большое подспорье для ускоренного развития национального капитала и залог его большей конкурентоспособности на мировой арене.

Доказательством тому служит современный Китай, который, пожалуй, представляет собой классический случай государственного капитализма. Несмотря на то, что государство все ещё играет большую роль в китайской экономике, главные признаки, капитализма, о которых я сказал выше – частная собственность и рынок здесь легализованы и защищены государством.

Очень похожая ситуация была и в СССР времен НЭПа, где частная собственность и рынок также были легализованы и находились под защитой государства, а основное средство производства в СССР в того времени – земля, формально находилось в руках государства (была национализирована). Однако производство на ней было частным. Таким образом, как было отмечено выше, Советский Союз времен НЭПа также можно отнести к классическому варианту госкапитализма[6].

Конечно, бессмысленно отрицать наличие теневых рыночных отношений и теневых частных собственников в СССР. «Чёрный рынок» там был всегда. Однако, учитывая жёсткость экономической и политической системы в Советском Союзе, мы можем предположить, что процент «цеховиков» и других криминальных собственников там был значительно ниже, чем в Скандинавии, где социал-демократы устроили почти поголовный учет и контроль, но даже там, тем не менее, теневая экономика составляла около 10% от легальной. Очевидно, что в условиях тотального контроля государства за экономикой в СССР процент «чёрного рынка» здесь был ниже скандинавского и соответственно должен рассматриваться как исключение, а не правило.

Однако если в какой-то сфере государство в СССР и выступало в качестве «совокупного капиталиста», то это, несомненно, была сфера внешней торговли. Что не удивительно. Вести торговые отношения на мировом рынке можно было только по его правилам. Цены на советские экспортные товары формировались с оглядкой на среднемировые цены и исходя из рыночной конъюнктуры. Закупки импорта за рубежом для внутренних потребностей СССР естественно также могли производиться по тем же самым правилам мирового рынка.

Именно госкапитализм во внешней торговле приводил к тому, что СССР на внешней арене выступал как одно из империалистических государств. Два ключевых экономических признака империализма – монополизм и вывоз капитала в Союзе присутствовали в полной мере. Что касается вывоза капитала, то тут достаточно вспомнить, что СССР строил предприятия в Китае и ряде других государств «социалистической ориентации»…

Вообще, раз уж мы коснулись темы госкапа, то нужно понимать, что за 70 с лишним лет своего существования Советский Союз пережил весьма различные этапы становления своей экономической модели: военный (казарменный) коммунизм 1918-1921 гг., классический государственный капитализм эпохи нэпа (1921-1929 гг.), государственный социализм (30-80-гг.), усиление и накопление элементов рынка в экономике во времена правления Хрущёва и Брежнева и всех последующих генсеков вплоть до Горбачёва (период примерно с 1953 по конец 80-х годов).

Характерно, что накопление капиталистических элементов в советском обществе шло на двух уровнях – государственном (когда государство для ликвидации диспропорций централизованного планирования было вынужденно активизировать развитие товарно-денежных отношений, как это было после 1921 и после смерти Сталина) и общественном. Последнее проявлялось в разрастании элементов «чёрного» рынка.

Причём, наличие во времена сталинизма (1929-1953 гг.) очевидных элементов государственного феодализма (колхозы) и даже рабовладения (ГУЛАГ) не отменяют государственно-социалистического характера этого типа хозяйства. Больше того, эти элементы являются его характерными признаками – признаками казарменного государственного социализма.

Есть ещё ряд аргументов, против идеи госкапа в СССР. Например, чисто логический (да и фактический): если в СССР был капитализм и рынок и пресловутый «совокупный капиталист» владел всем и вся, то зачем же надо было вводить капитализм и рынок заново в конце 80-х начале 90-х?[7]

Я уж не буду напоминать классиков – Маркса и особенно Энгельса, – которые очень точно описывали государственный (казарменный) социализм, не имея того масштабного опыта, который имеем сегодня мы. Совершенно не боясь замарать «святое» слово, они совершенно спокойно называли этот – государственный – социализм реакционным.

Энгельс в письме к Бебелю от 23 января 1884 писал:  «…Если хочешь изучить образчик государственного социализма (выделено мной – А.Ж.), примером тебе может послужить Ява. Там голландское правительство на основе древних коммунистических сельских общин так недурно «социалистически» организовало все производство и так ловко взяло в свои руки продажу всех продуктов, что, кроме приблизительно 100 млн. марок на жалованье чиновникам и армии, ему ежегодно остается около 70 млн. марок чистого дохода для уплаты процентов несчастным государственным кредиторам Голландии. В сравнении с этим Бисмарк — сущий младенец!..».

Тут существенным моментом является не только явно негативное, саркастическое отношение Энгельса к государственному социализму, но и мимоходом брошенная фраза о том, что он был создан на Яве голландским правительством «на основе древних коммунистических сельских общин». Это во многом ключ к пониманию возникновения подобного рода отношений.

Если мы посмотрим на все страны государственного социализма, в которых он возник в ХХ в. более-менее самостоятельно (следом за СССР – Китай, Северная Корея, Вьетнам, Лаос и Камбоджа), то увидим, что практически везде он возник на основе этих самых «древних коммунистических сельских общин». То есть на основе того, что Маркс называл «азиатским способом производства», который базируется на двух главных составляющих: аграрном производстве патриархальных сельских общин и центральной деспотической власти. В этом смысле государственный социализм во всех перечисленных случаях был лишь формой перехода от преимущественно патриархального аграрного общества к индустриальному.

Но вернемся к теме идентификации левых, поднятой в статье Максима Осадчука. Повторю. В течение более двадцати лет этот вопрос был в значительной степени теоретическим. Левые интернационалисты придерживались в основном двух тактик по отношению к, скажем так, традиционным «левым» – осколкам КПСС на постсоветском пространстве, весьма органично вписавшимся в двух крупнейших странах этого пространства – России и Украине – в новую буржуазную действительность и соответствующую ей политическую систему.

Одни интернационалисты не теряли надежды, что в этих осколках КПСС найдутся и возобладают "здоровые" левые силы. Забавно, а по большому счёту,  характерно, что в числе этих идеалистов очень часто были сторонники идеи госкапа в СССР, что очевидно противоречило этой идее. Потому что, если в СССР был государственный капитализм, то его «руководящая и направляющая сила» никак не могла стать источником здоровых социалистических сил. Что, кстати, убедительно показали и украинские события. И в КПРФ, и, насколько я знаю, в КПУ (пусть меня поправят украинские товарищи, если я ошибаюсь) не нашлось ни одного человека, во всяком случае, среди мало-мальски известных и статусных лиц этих партий, кто бы не поддержал российский империализм в войне против революционной Украины.

Другие левые интернационалисты поставили жирный крест на надеждах отыскать «здоровые силы» в осколках старых компартий ещё в конце 80-х и начали собственное партстроительство, которое по большому счёту тоже ни к чему не привело. Назвать «партиями» те новые коммунистические и социалистические микроорганизации, которые возникли в конце 80-х – начале 90-х как-то язык не поворачивается.

Но дело даже не в их малочисленности. Дело в том, что у новых левых на постсоветском пространстве – как, по большому счёту и у их западных коллег – процесс идейной самоидентификации, нахождения своего места в политике до сих пор не закончен.

Западные левые делают акцент на массе, в общем-то, правильных вещей – защите национальных и сексуальных меньшинств, антифашизме и феминизме. Однако основной вопрос – вопрос собственности, который собственно и является краеугольным вопросом социализма, вопрос перехода от капитализма к социализму – обходится ими стороной. Либо они отделываются общими фразами, говоря, что мы в общем и целом за общественную собственность, но без революционных шагов в этой сфере. В итоге же всё сводится к тому, к чему сводилось у британских лейбористов в 60-70-е или у французских социалистов в 80-е гг. Они национализируют какое-то небольшое количество компаний и назначают туда государственных менеджеров. Причём эти компании продолжают жить в условиях глобального рынка, и работа их наёмных служащих мало чем отличается от работы тех же служащих в частных корпорациях. Потом приходят либералы, проводят приватизацию национализированных компаний, но для наёмных работников по существу ничего не меняется: они как были в подчинённом положении, так и остаются вне зависимости от того в какой компании, частной или государственной, они работают.

Левая идентичность на Западе

Западных левых, как бы они себя ни называли (коммунистами, лейбористами, социалистами, социал-демократами, новыми левыми – в Европе, демократами – в США, и т.д.), можно условно разделить на две основные группы: социал-демократы и сталинисты-троцкисты.

История XX и начала XXI в. показывает, что социал-демократия – лишь один из типов буржуазной политики. В общих чертах, социал-демократы – это те, кто участвуют в выборах в буржуазные парламенты (впрочем, сегодня и почти все нынешние сталинистские партии, как правило, не гнушаются парламентской борьбы) и обещают постепенное эволюционное изменение существующего строя. Однако на деле они постоянно идут на компромиссы с крупным капиталом, а придя к власти, ограничиваются небольшими реформами социально-экономической сферы, которые не затрагивают основ существующего строя. После того как они проигрывают выборы, их консервативные оппоненты приватизируют национализированные «левыми» предприятия и пытаются отобрать у населения те социальные льготы, которые вводились социал-демократами.

Впрочем, история английского лейборизма последних десятилетий демонстрирует, что социал-демократы могут быть «святее папы Римского», то-бишь, в экономической политике либеральнее либералов.

Что касается сталинистов и троцкистов, то я не случайно объединил эти когда-то, как казалось непримиримые течения. Сегодня различий между ними все меньше. Не случайно в греческую СИРИЗА входили и те, и другие. Кроме того, и троцкисты, и сталинисты сегодня ведут такую же легальную политическую деятельность, как социал-демократы, – то есть также вписаны в политическую систему современного буржуазного общества.

Основное отличие современных сталинистов и троцкистов от социал-демократов состоит главным образом в том, что первые пугают обывателя словами «диктатура пролетариата», «классовая борьба» и «национализация», а вторые к подобным терминам уже не прибегают.

Известный советский писатель, диссидент и социалист Андрей Синявский как-то сказал: «У меня стилистические расхождения с советской властью». По большому счёту расхождения большинства современных западных «левых» между собой тоже стилистические. 

Западные и постсоветские левые. Отличия и совпадения 

Основное отличие западных и постсоветских левых на пространстве СНГ состоит в том, что на Западе доминируют социал-демократы, а приверженцы авторитарного социализма (сталинизма) являются маргиналами. В то время как в крупнейших странах постсоветского пространства, в первую очередь, в России и до 2014 в Украине, картина через четверть века после крушения СССР прямо противоположная. Здесь доминирующими являются сталинистские партии. Именно они входят в парламенты, а социал-демократы в основном влачат маргинальное существование.

Заметим, что и социал-демократы, и коммунисты, и даже многие троцкистские и сталинистские организации как на Западе, так и на Востоке уже давно заявляют о себе как сторонниках эволюционного развития и противниках революции. То есть, по сути, эти организации не скрывают своей контрреволюционности. Мысль о том, что революция является просто закономерным этапом эволюции общества на определенном этапе его развития, ими то ли отбрасывается, то ли вообще им не доступна.

Однако есть всё же существенные различия между консерватизмом и контрреволюционностью западных социал-демократов и постсоветских (российских и украинских, прежде всего) сталинистов.

Консерватизм западных социал-демократов консервирует современное западное буржуазное общество, которое на данный момент и в экономическом, и в политическом смысле, и по уровню развития образования, науки и социальных институтов, является наиболее передовым в мире.

Консерватизм российских и украинских «коммунистов» иного рода. Он консервирует «ценности» гораздо более архаичного и реакционного добуржуазного общества. В этом принципиальная разница между Западом и Востоком Европы. То есть большинство российских и украинских «левых» гораздо ближе к правым консерваторам, для которых подобные ценности являются традиционными. Впрочем, и значительная часть западных «левых» от них не отстает. Не случайно с началом военной экспансии российского капитала против Украины мы получили на первый взгляд такой странный «лево-правый» пропутинский симбиоз в Европе, когда западные «левые» по вопросу российско-украинской войны активно поддержали крайне правых.

Причины союза «левых» и правых

Произошло это не потому, что правые полевели. Правые (если мы говорим о националистических праворадикальных, неонацистских организациях) как раз остались правыми. Ксенофобия, национализм, апелляция к антигуманным «традиционным ценностям» остаются незыблемой частью правой идеологии и политики. Проблема в том, что «левые», проводя сегодня общие митинги с правыми и поддерживая ту же правую политику, давно поправели. Это случилось не сегодня и не 25 лет назад, а гораздо раньше. Украинский кризис лишь в очередной раз высветил эту проблему.

В свое время Ленин в статье «Падение Порт-Артура» сравнивая относительно прогрессивный на тот момент японский империализм и реакционный российский империализм, писал, что есть капитализм и капитализм, и даже империализм и империализм.

Так вот, сегодня можно сказать, что есть консерватизм и консерватизм, и даже контрреволюционность и контрреволюционность.

Например, одно дело, когда западные социал-демократы не приемлют социалистической революции. Это понятно. Как буржуазная партия они в этом вопросе последовательны и выступают с буржуазных позиций. Но они хотя бы поддерживают буржуазно-демократические революции, продолжающиеся в мире. И это тоже логично. Совсем другое дело, когда пост-советские «коммунисты» выступают даже против буржуазной демократии, и соответственно, против буржуазно-демократических революций. Это уже совсем иного рода контрреволюционность.

Те же российские «коммунисты» вслед за новым буржуазным «царем», лучшим другом миллиардеров-олигархов, не устают повторять, что «Россия исчерпала лимит революций». Они гордятся своим православием и своим национализмом. Больше того, вот уже четверть века во всех буржуазно-демократических революциях и движениях они поддерживают самые контрреволюционные и реакционные силы.

Российские «коммунисты» и их младшие партнёры и единомышленники из Украины выступали против всех буржуазно-демократических революций и движений последнего времени. Вслед за своим истинным дуче (не Зюгановым, а Путиным), они последовательно скандалили против «арабской весны», против «революции роз» в Грузии, против «революции тюльпанов» в Киргизии, против обоих украинских Майданов 2004 и 2013-2014 гг. Они крайне подозрительно отнеслись и к «болотным» протестам  в Москве в 2011-2012 гг. Полностью отойдя от классового подхода в оценке явлений общественной жизни, они везде видят заговоры «мировой закулисы», что в лучшем случае сводится к примитивному антиамериканизму, а в худшем, к пресловутому «еврейскому заговору».

Эти утверждения доказываются целым веером фактов, в том числе, словами и делами большинства тех, кто идентифицирует себя в качестве «левых» в России. Один характерный пример. Ещё в начале 2000-х сталинист Дмитрий Якушев, подвизавшийся одно время в качестве политтехнолога, рассказывал мне, как вёл предвыборную компанию одного члена Российской коммунистической рабочей партии (РКРП). Специально подчеркну этот момент: не КПРФ, которую в продажности и оппортунизме не обвинил только ленивый, а более «радикальной», якобы более «левой», более «интернациональной» РКРП. Ниже поясню, откуда эти кавычки.

Итак, рассказ Якушева. Идёт встреча господина N, кандидата в депутаты от РКРП, с избирателями. Один из избирателей задает вопрос: «А как вы относитесь к РНЕ («Русское национальное единство» Александра Баркашова – одна из первых нацистских организаций постсоветской России). «Душой я, конечно, с ними...», – начинает этот «радикальный» «коммунист». Присутствовавший тут же политтехнолог Якушев при этих словах подскакивает, как ужаленный, и шепчет на ухо кандидату N разные «теплые» слова, которые можно свести к фразе: «ты в своем уме?»

Можно долго приводить примеры откровенного антисемитизма, ксенофобии и расизма главной партии российских коммунистов – КПРФ. Например, скандал с выступлением на митинге члена КПРФ генерала Макашова, где тот произнес свою знаменитую фразу про «десять этих жидов». Тогда всё руководство партии и её думская фракция грудью встали на защиту Макашова, отстаивая его «правоту». Можно припомнить выступление на митинге бессменного лидера КПРФ Геннадия Зюганова году эдак в 1993, когда, упомянув Троцкого, он сделал явно антисемитские намеки.

Практически все 90-е гг. и много позже зюгановские «коммунисты» проводили совместные демонстрации и митинги с разнообразными фашистами и даже монархистами. Тогда же в 1993 «радикальная и левая» «Трудовая Россия» проводила общие пикеты совместно с теми же членами РНЕ, защищая нацистов, открыто продававших «Майн Кампф» в виду Кремля. Именно с этой красно-коричневой коалицией произошла известная стычка социалистов и анархистов в августе 1993 на площади Революции в Москве.

Признаки левизны

Выражение «красно-коричневые», которое так возмущает разнообразных «коммунистов» и «комсомольцев», на самом деле и вправду не логично и не верно по сути. Если говорить о логике, то словосочетание «красно-коричневые» так же бессмысленно, как словосочетание «сладкая соль» или «твердо-мягкое» и так далее. Соль бывает только солёная, соленость – её основной признак. В противном случае, это не соль, а что-то другое. Точно так же, как основным признаком твёрдого является именно твёрдость предмета или материала, а мягкого – его мягкость. То же и в политике.

Есть совершенно чёткие признаки левизны, социалистичности и коммунистичности. Такие, например, как классовый пролетарский интернационализм, гуманизм, толерантное отношение к сексуальным меньшинствам, уважение прав и свобод человека как в личной, так и в общественной жизни.

Но если почти все основные «коммунистические» партии сегодня являются носителями прямо противоположных правых «ценностей» – национализма, ксенофобии, буржуазного патриотизма, милитаризма, – то, собственно говоря, в каком месте они левые? В чём их коммунизм помимо того, что некоторые из них верят в пришествие чего-то маловразумительно хорошего в отдалённом будущем, как христиане верят в наступление на земле царства божьего?

Зюганов и Ко говорят о том, что они за пресловутую «многоукладность» в экономике. Ну, так буржуазные реформы в России, СНГ и других странах Восточного блока в 90-е гг. тоже шли под соусом «многоукладности». Что социалистического в этом тезисе? Самые «радикальные» из нынешних российских «коммунистов», не страшась гнева своего партийного начальства, отважно договариваются до того, что в будущем (вероятно, при наступлении «царства божьего» – то бишь коммунизма) основные отрасли народного хозяйства будут переданы в государственную собственность. Но господствующие классы Российской Федерации от этого обещания почему-то не содрогаются. Почему?

Во-первых, потому, что, как показал опыт СССР, государственная собственность ещё не есть социализм. Во-вторых, потому что нынешние «коммунисты» – извечная оппозиция, главная задача которой не борьба за социализм, а борьба за тёплые места в буржуазных парламентах. В-третьих, говорить вообще можно что угодно, но лучше посмотреть на состав предвыборных списков нынешних «коммунистов» – сплошь и рядом это представители крупного капитала… Слова про «национализацию отдельных предприятий и отраслей – лишь подачка их традиционному «советскому» электорату.

Кстати, ситуация с кандидатами-капиталистами в избирательных списках, закулисными переговорами с представителями крупного капитала (а в России в обязательном порядке с представителями верховной – президентской – власти, которая собственно и представляет интересы этого самого крупного капитала) характерна не только для российских «коммунистов», но и для западных «левых». Особенно там, где они есть реальная политическая сила. Наиболее яркий пример в этом смысле, конечно же, греческая СИРИЗА. Эта «радикальная левая» партия уже второй раз после победы на выборах формирует коалицию с парламентскими представителями крупного капитала в лице крайне правой буржуазно-националистической организации «Независимые греки»…

Постсоветские «левые» (правые)

Однако вернемся на просторы бывшего СССР. За прошедшие 20 с лишним лет после развала СССР в идейных установках российских «коммунистов» почти ничего не изменилось, кроме того, что открыто антисемитские заявления они публично не озвучивают. Их ксенофобские убеждения в соответствии с духом времени давно находят другой объект для нападок.

Позиция КПРФ по отношению к мигрантам из Средней Азии и с Кавказа последнюю четверть века является однозначно ксенофобской. Не какие-нибудь записные нацисты, а именно КПРФ в 2015 организовала многодневный антимигрантский пикет в московском Царицыно, фактически возглавив и канализировав националистические настроения значительной части москвичей. Именно глава фракции коммунистов в московской городской Думе А. Клычков, играя на ксенофобских настроениях московских избирателей, призывал закрыть центр оформления патентов для мигрантов в этом районе.

Повторю, все это не ново. Однако украинский кризис высветил правизну этих «левых» и поднял её на небывалый уровень. Как говаривал Маркс, «нельзя быть немного реакционным, как нельзя быть немного беременной». До украинских событий национализм, антисемитизм и ксенофобия, прекрасно сочетающиеся с буржуазным конформизмом и постоянными компромиссами и большинства «коммунистических» партий с властью и капиталом, казались кому-то их отдельными недостатками. Однако единодушное выступление на стороне империалистического правительства, которое развязало агрессию против прогрессивной украинской буржуазно-демократической народно-освободительной революции 2013-2014 гг. и аннексировало часть украинской территории, окончательно расставило всё по своим местам.

Даже считавшиеся до того «прогрессивными марксистами» Александр Бузгалин, Андрей Колганов, Борис Кагарлицкий, Борис Славин и ряд других, не входивших в состав откровенно сталинистских имперских организаций вроде КПРФ и РКРП, подлейшим образом поддержали агрессию империалистической путинской России против свободы Украины. И это притом, что тот же Бузгалин буквально за несколько месяцев до этого определял Путина и его режим как «крайне правый»!

Понятно, что при таких раскладах остатки интернационалистических левых в ужасе отшатнулись от таких «марксистов». Ряд наших товарищей и в марксистской, и в анархической среде заговорили даже о том, что стоило бы вообще отказаться от названия «левые».

Заметим, что от слова «коммунисты» практически все демократические и интернациональные левые уже давно отказались, даже если они и считают себя коммунистами на деле. Отказались в силу того, что в целом верный и привычный термин был чудовищно дискредитирован за годы «соц. строительства» в СССР и Китае и уж тем более за последние 25 лет.

О левых и правых на словах и на деле

В принципе, любые слова сами по себе мало что значат. Важно содержание, которое в них видят люди. Причём, если мы говорим о политике, то тут важен смысл, который вкладывается в те или иные слова не только теми, кто сам себя определяет, допустим, как «коммунист», «националист», «социал-демократ», «левый» или «правый». Не менее важно и то, какой смысл в эти термины  вкладывает большинство обычных, далеких от политики граждан, а также те, кто вращается в политизированной среде. Кроме того важно соответствие названия (самоназвания) того или иного течения тому, что под этим названием подразумевается.

Например, бывший лидер «Правого сектора» Дмитрий Ярош называет себя правым и националистом, однако если мы сравним его взгляды и, главное, его политические поступки, со взглядами лидера КПРФ Геннадия Зюганова, который сам себя называет «коммунистом» и по этой причине вроде бы должен числиться левым и интернационалистом, то увидим, что на деле Ярош левее Зюганова.

Сравним. Зюганов антисемит и русский великодержавный шовинист, а Ярош ни антисемитом, ни шовинистом не является. В разгар боевых действий на Донбассе Ярош по просьбе израильского посольства на своем автомобиле вывез из зоны боев еврейскую семью. Это к вопросу не только о словах, но и о поступках. Ярош националист интегральный и последовательный противник имперства. Зюганов и националист (причём не интегральный, а этнический), и имперец, что делает его позицию в этом вопросе более правой, чем у Яроша. В экономической сфере программа Зюганова сводится к жеванию социал-демократических соплей о многоукладности. Ярош выступал за то, чтобы предприятия перешли под контроль трудовых коллективов. Во всех этих случаях реально правый националист Ярош стоит на более левых позициях, чем «левый» и «коммунист» Зюганов.

Конечно, целиком и полностью определить Яроша как левого политика нельзя. Есть реперные точки, где их с Зюгановым позиции совпадают, и это правые позиции. Речь об их отношении к семейно-личностным, гендерным вопросам, а ещё к Евросоюзу, который оба рассматривают, как враждебную структуру. Но как бы то ни было, на примере этих двух людей видно, что самоидентификация политиков, их партийная принадлежность часто далеки от их реальных взглядов.

Еще один характерный пример из того же ряда. Позиция Ангелы Меркель по беженцам из Сирии, Ирака и Афганистана является однозначно левой, гуманистической и интернациональной. Сравним её с позициями российских «коммунистов» по отношению к мигрантам из Центральной Азии. Небо и земля! Получается парадоксальная ситуация: «правая» христианская демократка оказывается в таком принципиально важном вопросе левее «коммунистов».

На самом деле этот случай наглядно показывает, что названия партий и политических движений, идентификация и даже самоидентификация политиков, сами по себе мало что значат. Определяющим является их реальная политическая позиция. Как писал Энгельс, «партии развиваются, названия остаются».

О сотрудничестве левых и националистов

При таком подходе, одна из проблем, поднятых в статье Максима Осадчука – возможно ли сотрудничество левых и националистов, во всяком случае, для Украины – решается таким образом: с националистами интегральными, под которыми понимаются все граждане страны, сотрудничество в деле противостояния соседней империи и её агентуре возможно и даже естественно. С националистами этническими, то есть, с нацистами и расистами, сотрудничество невозможно. Не лишне напомнить, что такое, по сути дела, ситуативное сотрудничество демократических украинских левых с националистами уже имело место во время Майдана и в противостоянии агрессии России.

По большому счёту тут ничего нового. Другое дело, что по факту в реальной политике  отделить умеренных националистов от крайних порой невозможно. Так было и во время русской революции 1905, когда российские социал-демократы шли 9 января (знаменитое «Кровавое воскресенье») в рабочей манифестации в одних колоннах с людьми самых разных политических взглядов – в том числе монархических и черносотенных. Так было в Москве в 1993, когда на стороне Верховного Совета оказались и социал-демократы, и троцкисты, и сталинисты, и откровенные нацисты (РНЕ Баркашова). Так было через 20 лет в той же Москве во время «болотных» протестов 2011-12 гг., когда в них участвовали и даже входили в один Координационный совет оппозиции либералы, левые и крайние националисты.

Это объясняется тем, что в широком народном протесте участвуют разные политические силы, в том числе и крайние. Задача интернациональных левых состоит в том, чтобы видеть чёткую грань между ситуативным сотрудничеством (как было в перечисленных выше случаях) с правыми и идейным, политическим слиянием с ними.

О терминологии

Вообще, названия политических партий и движений, и даже первоначальный (буквальный) смысл политических терминов зачастую имеют третьестепенное значение. Разве важно сейчас, что термин «фашизм» (по-итальянски fascio) – означает «пучок», «связка». По сути дела, это просто синоним слова «союз». Важно другое. А именно, какая реальная история стоит за этим термином в XX в.

То же и с политической символикой. Как известно, свастика на протяжении нескольких тысячелетий у многих индоевропейских народов была вполне невинным символом плодородия, солнца и чего-то. Однако после преступлений германского нацизма во время II Мировой войны, свастика, бывшая партийным символом немецких нацистов, у миллиардов людей на планете никакого другого ассоциативного ряда помимо концлагерей и массовых убийств людей по национальному признаку уже не имеет.

Похожая история произошла и с коммунизмом. Члены любой компартии могут, конечно, сколько угодно гордиться званием «коммунист», однако для значительной части населения в той же России, Украине и любой другой стране бывшего «соцлагеря» этот термин связан не только с теми или иными достижениями в области образования, социального обеспечения, науки или культуры (которые, конечно, были), но и с ГУЛАГом, массовыми репрессиями, абсолютным отсутствием какой бы то ни было политической свободы в СССР.

Нравится это нынешним записным «коммунистам» или нет, но для огромного числа граждан эти реально имевшие место плюсы госсоциализма XX в. не перевешивают его не менее реальных перечисленных выше ужасов.

В принципе, интернациональным демократическим левым уже не обязательно держаться ни за термин «коммунист», ни за термин «левый». Как говорил один из героев Горького, «в карете прошлого далеко не уедешь». Тем более такой отказ от соответствующей терминологии в истории уже был не раз. Маркс и Энгельс не держались за термин «коммунистический» после развала «Союза коммунистов». Радикальные русские социал-демократы в конце XIX – начале XX в. спокойно отказались от этого термина, хотя и видели своей целью именно коммунизм.

В этом смысле, мы, интернациональные демократические социалисты XXI в., также вполне можем от него отказаться, подобрав политически более нейтральный термин. В принципе и слово «левые» – не священная корова, особенно с учётом того, что и этот термин дискредитирован не меньше. Тут, правда, возникает проблема политического позиционирования. Если мы не левые, то кто: правые, центристы? Но эти ниши в современной политике заняты – известно кем.

В связи с этим мне представляется, что термины «левые», «социалисты» как менее дискредитированные и используемые как синонимы, остаются пока актуальны для тех, кто считает, что капиталистический способ производства рано или поздно себя изживёт, а на смену ему придёт более справедливый, демократичный и, одновременно, более эффективный способ производства и организации жизни общества.

Если так, то мы должны очертить (а в ряде случаев, просто вспомнить) те рамки, в которые укладываются политические цели, ценности и инструменты, в границах которых те или иные взгляды, ту или иную политику можно признать левой, социалистической. Соответственно, другую, противоположную политику и другие взгляды нужно признать правыми, буржуазными или добуржуазными.

Кое-что об обобществлении

В сфере экономики в самых общих чертах левые – это те, кто выступают за преобладание общественной собственности на средства производства над частной. В теории в этом аспекте, вроде бы, сходятся все левые. На практике всё не так просто. Во-первых, потому что практика сложнее теории. В том смысле, что на бумаге можно нарисовать любую красивую теорию, однако попытки воплощения её в жизни всегда упираются во множество непредвиденных препятствий и ограничений.

Кроме того, у левых был масштабный опыт практической реализации их экономических теорий. Речь не только об опыте СССР, Китая и ряда других стран, где социализм был официальной доктриной, но и ряде локальных опытов, вроде израильских кибуц, испанской Мондрагоны или американской программы ИСОП[8].

Весь этот огромный, противоречивый и до сих пор весьма по-разному оцениваемый опыт ещё нуждается в объективном, не конъюнктурном анализе. Пока же даже те, кто сами себя определяют как левые, подчас не в состоянии договориться о самых общих понятиях. Например:

1.      Что считать обобществлением?

2.      Является ли государственная собственность общественной?

3.      Если является, то в каких случаях?

1.                  Отвечая на первый вопрос, я бы напомнил, что классики марксизма фактическим обобществлением собственности считали собственность крупных капиталистических и не только капиталистических компаний. Обобществление в этом смысле – это сосредоточение усилий многих людей в одном направлении к решению единой задачи. Поскольку приводить в движение крупные промышленные или сельскохозяйственные предприятия могут только большие группы людей, кто-то должен этот совместный труд организовывать.

В Древнем Египте и Древнем Китае подобного рода обобществления производились от лица государства, где «государство» и «государь» было синонимом. Подобное тождество «государя» и «государства», как известно, имело место и в России вплоть до второй половины XIX в.

Однако даже в древнейшие времена сам по себе совместный труд многих людей, вне зависимости от формы собственности и государственного уклада страны, вне зависимости от того, кем он организовывался – верховным правителем государства или крупным собственником, был по самой своей природе трудом общественным. Но в обществе, разделённом на класс господ и класс рабов или наёмных работников, результатами этого общественного по сути своей труда всегда пользовалось ничтожное меньшинство, узкая группа привилегированных граждан. Отсюда знаменитая фраза Маркса о том, что главным противоречием современного общества является общественный характер труда при частном характере присвоения его результатов.

Таким образом, констатируем, что и при капитализме характер труда (особенно, когда речь идёт о труде наёмных работников на крупных, средних, а порой даже малых предприятиях, численность работников на которых в большинстве стран колеблется сегодня от 10 до 100 человек) в значительной степени уже носит общественный характер.

Обобществление в СССР и Китае

Обобществление в XX в. в СССР, Китае и других странах «соцлагеря» было проведено от лица государства в форме национализации. Фактическим же управлением средствами производства и трудовыми процессами на промышленных и сельскохозяйственных предприятиях занимались назначенные этим самым государством управленцы. То есть организация производственных процессов в этой системе была в принципе очень похожа на то, как она осуществлялась в древнем Египте и Китае с той только разницей, что СССР, Китай, Вьетнам, Лаос, Камбоджа и Северная Корея находились на стадии перехода от агарного общества к индустриальному.

Другая форма обобществления – кооперация. Энгельс в 80-е гг. XIX в. приводил как пример идеального обобществления деятельность датских социалистов по созданию сельскохозяйственных кооперативов.

Таким образом, мы видим, что обобществлением (подчеркну, что употребляю этот термин как сугубо технический, имея в виду под ним укрупнение и концентрацию средств производства) могут заниматься и частные лица, и государство, и трудовые коллективы. То есть обобществление может производиться как в интересах частных лиц (например, для снижения себестоимости производимых продуктов, которая на разумно организованном крупном предприятии всегда ниже, чем на мелком), так и в интересах всего общества или отдельных сегментов этого общества (кооперативы, самоуправляющиеся предприятия, находящиеся в собственности работников).

Соответственно мы должны констатировать, что обобществлением люди занимались на протяжении всей человеческой цивилизации и в рамках разных форм собственности.

2 (и 3).  Поэтому, отвечая на давно набивший оскомину вопрос, является ли государственная собственность общественной, мы отвечаем на него просто: да является. Признание этого факта, правда, ввергает в мистический ужас ту часть правоверных не сталинистских левых, для которых обобществление является чуть ли не синонимом социализма. На примерах выше было показано, что это не так.

Одно дело, когда обобществлением средств производства занимается крупный олигарх, делающий это с целью снижения издержек этого производства. Другое дело — когда обобществлением занимается верховный правитель страны, который подобно Людовику XIV заявляет: «государство — это я». Очевидно, что в случаях такого обобществления, задача, как говорил Маркс, «воссоединения непосредственного производителя со средствами производства», не ставится даже в проекте.

Таким образом, характер государственной собственности и, соответственно, характер обобществления в рамках этого вида собственности, зависит от характера государства. Конечно, анархисты в этом месте обязательно скажут, что любое государство есть зло и, в общем, не будут так уж далеки от истины. Марксисты – из  тех, что понимают суть марксизма и его революционный дух – во многом согласятся с этим, добавив лишь, что государство это не просто аппарат насилия и принуждения вообще, но аппарат насилия определенного правящего класса (классов, групп и так далее) над трудящимися классами.

Из этого следует то, что характер государственной собственности в таких государствах, как, например, современная Швеция или Швейцария весьма сильно отличается от государственной собственности в таких государствах, как, скажем, Франция времён того же Людовика XIV, Россия времён Екатерины II или Египет времён фараонов. Общественный характер госсобственности в первом случае, естественно, гораздо более очевиден, чем во втором. Больше того, во втором случае госсобственность действительно выступает лишь в качестве одного из видов крупной частной собственности.

Тут, естественно, возникает вопрос: к какому виду обобществления относится тот тип обобществления средств производства и государственной собственности, который имел место в СССР? Если мы говорим об одном типе собственности (государственной), то понять различия в нем можно, лишь выяснив характер государства.

Однако и здесь не всё так однозначно, как хотелось бы. За 74 года существования СССР характер государства претерпевал достаточно сильные изменения. Очевидно, что в первые годы его существования, это государство хоть формально и представляло собой совершенно олигархически (по определению самого Ленина) выстроенную структуру, однако идея создания общества равенства, без эксплуатации человека человеком, для революционеров, поначалу возглавивших его, не была пустым звуком.

Правильное целеполагание, даже если средства претворения правильных идей являются ошибочными, играет немаловажную роль в любой человеческой деятельности. Тем более в политике. В том числе и в тех случаях, когда выбрав ошибочный путь, люди заводят и себя, и миллионы других людей в тупик. В конце концов, вся человеческая история – это история проб и ошибок.

Так или иначе, но очевидно, что и государство и, соответственно, государственная собственность в СССР с 1917 по 1922 и, возможно, до окончания НЭПа в конце 20-х, не являлись тем, чем государство и госсобственность были, скажем, при Людовике XIV или Екатерине II. Хотя бы по той причине, что находились в руках людей, ставивших перед собой совершенно другие цели, нежели эти монархи. Для русских революционеров главным было уничтожить любое угнетение, том числе организованное, каковым они считали государство, а также создать общество равенства, где «свободное развитие каждого, будет условием свободного развития всех».

Абсолютные монархи ставили перед собой задачи прямо противоположные тем, что ставили перед собой русские революционеры в начале ХХ в. Это были задачи максимального укрепления аппарата угнетения, каковым является государство, осознанное создание условий для увековечения господства привилегированного меньшинства над лишённым всех прав большинством.

В то же время, советское государство времён всевластия Сталина, когда он с полным правом мог отнести к себе процитированные выше слова Людовика XIV (речь идёт о времени примерно с середины 30-х гг. вплоть до смерти тирана в 1953), было очень близко к тому, что представляло собой государство при абсолютной монархии. Соответственно и госсобственность в СССР в то время была очень близка к тому определению, которое было дано выше, – то есть представляла собой разновидность крупной частной собственности абсолютного монарха.

Во времена хрущевской «оттепели» и брежневского «застоя» характер советского государства вновь изменился, вернувшись к классической олигархии по формуле: генеральный секретарь плюс политбюро, где все ещё облечённый большой властью генсек уже не мог принимать единоличные решения без оглядки на других членов Политбюро.

Соответственно и госсобственность со второй половины 50-х и до второй половины 80-х гг. перестаёт быть в СССР разновидностью крупной частной собственности первого лица государства. В это время её общественный характер начинает проявляться более рельефно. В частности, это выразилось в ряде шагов Хрущева по смягчению государственно-крепостнического характера советского сельского хозяйства и юридически было закреплено в начале 70-х возвращением крестьянам паспортов.

Между тем, экономические проблемы СССР, порождённые диспропорциями развития народного хозяйства, которые в свою очередь порождались жёстко централизованным волюнтаристским планированием, недемократической политической системой в целом, подталкивали верховную власть ко всё более широкому использованию рыночных рычагов – товарно-денежных отношений. Развитие же последних приводило к появлению новых – протобуржуазных слоёв в советском обществе. К последним можно отнести, например, работников сферы государственной торговли, в первую очередь, директоров и заместителей директоров магазинов, товароведов, завскладов, имевших прямой доступ к дефицитным продуктам, ширпотребу и ресурсам (знаменитая фраза из юморески Жванецкого: «уважаемые люди – завсклад, товаровед…»).

К этой же категории – протобуржуазии – надо отнести и директоров государственных предприятий, и пресловутых «цеховиков», и начавших понемногу превращаться в средний класс колхозников – в особенности, конечно, председателей колхозов, директоров совхозов, главных агрономов. Но в первую очередь к этой категории надо отнести чиновников и управленцев всех уровней – от генсека ЦК КПСС до руководителя райкома партии. Отсутствие конкуренции в политической жизни привело к тому, что ещё в 20-х гг. в правящую партию хлынули проходимцы-карьеристы. Причём, их процент с каждым годом советской власти всё больше увеличивался, тогда как число «идейных» коммунистов (я не случайно взял в кавычки слово «идейных», потому что насколько эти идеи имели отношение к коммунизму – отдельный разговор) непрерывно сокращалось, и к 80-м в многомиллионной КПСС они стали более дефицитным «товаром», чем гречка или сгущенное молоко на полках продмагов. По-другому и быть не могло. Карьерист по природе своей существо буржуазное, поскольку руководствуется сугубо корыстными интересами, и в таковом качестве он индивидуалист. А корыстный индивидуализм – это, собственно, суть того, что и составляет основу буржуазного сознания.

Между тем, концентрация средств производства в руках государства, позволявшая сосредоточивать огромные ресурсы для решения крупных инфраструктурных задач (например, строительство огромных электростанций или крупных предприятий) после II Мировой понемногу начала давать и позитивные результаты в сфере повышения уровня жизни населения, улучшения качества образования и медицинского обслуживания. Это привело к увеличению потребления в СССР, в то время как производство ряда важных продуктов питания и бытовых товаров продолжало отставать от спроса.

В рыночной экономике проблема несоответствия спроса и предложения, как известно, решается за счёт повышения цен, но в СССР этот инструмент считался недопустимым по идеологическим причинам. Однако относительно равное распределение недостаточного количества товаров неизбежно приводило к очередям, увеличению дефицита, а в политике – к появлению ситуации, точно описанной Энгельсом ещё в «Анти-Дюринге»: «Пока совокупность результатов общественного труда едва превышает самые необходимые средства существования, пока труд отнимает всё или почти всё время громадного большинства общества, до тех пор оно неизбежно делится на классы. Рядом с большинством, занятым исключительно физической работой, образуется класс, освобождённый от прямого производительного труда и заведующий общественными делами: руководством, государственным управлением, правосудием, науками, искусствами и т. д.».

Этот класс людей, занятых  «руководством в работе, государственным управлением, правосудием, науками, искусствами и т. д.» появился в СССР, конечно же, не в 50-80-е и даже не в 30-е гг., а практически сразу с появлением новой власти в 1917. Просто в 50-80-е гг. в СССР этот слой людей осознал себя в качестве именно привилегированного класса.

Как и положено классической буржуазии, советский протобуржуазный класс обосновывал свои претензии на организацию «правильного» государственного управления и собственность не знатным происхождением, а некими исключительными талантами. В конце 80-х, когда им в значительной мере было завершено первоначальное накопление, он мощно и безапелляционно предъявил свои права на власть и собственность, открыто провозгласив вечными и незыблемыми ценностями частную собственность и классовое неравенство. В конце 80-х начале 90-х годов и государство и, соответственно, государственная собственность имели переходный характер. В это время в Советском Союзе шёл интенсивный процесс фактического и юридического переоформления значительной части госсобственности в частную, а ещё приватизация государства нуворишами и их представителями в органах государственной власти.

Однако повторим: общественный характер крупных, средних и отчасти даже малых предприятий (если только это не индивидуальные предприятия), к какой бы форме собственности они ни относились – государственно-капиталистической, государственно-социалистической или частной – никуда не исчезает. Точно так же как не исчезает и основное противоречие в обществе, разделённом на классы – общественный характер труда при частном характере присвоения его результатов. Эта противоречие решается тогда, когда происходит воссоединение непосредственного производителя со средствами производства, и лишь там, где он, этот производитель, становится их реальным управляющим, а, значит, настоящим хозяином и этих средств производства, и своей собственной судьбы.

На сегодняшний день это воссоединение возможно в рамках коллективных и кооперативных предприятий. Причём, в рамках отдельных предприятий и организаций оно имеет смысл лишь для тех, кто там работает и, как правило, на относительно непродолжительное время, поскольку существование их в рамках капиталистической системы хоть и создает интересные прецеденты, но дела в целом не решает. Среда, в которой существуют такие предприятия при капитализме, как кислота, разъедает их и снаружи, и изнутри. Внешняя среда – это законы буржуазного государства, нацеленные на поддержку прежде всего частной собственности, это СМИ, нацеленные на информационную поддержку и пропаганду этой собственности.

Эти предприятия, в отличие от знаменитой «Утопии» Томаса Мора, существуют не на острове. Всеми нитями они связаны с внешним миром, испытывают его экономическое, юридическое и информационное влияние. Его сотрудники, даже если они и прониклись идеями собственности работников, живут в том же буржуазном обществе, пропитаны его идеями. Поэтому существование таких предприятий, как правило, зависит от доброй воли их лидеров, как бы они ни назывались – директор или как-то ещё. Если директор (совет директоров) такого предприятия захочет превратить его из кооперативного в закрытое акционерное общество или из ЗАО в ОАО с тем, чтобы в дальнейшем присвоить себе контрольный пакет акций, то вся мощь современного государства будет на его стороне.

Предприятия, хозяевами которых являются их работники, несомненно, прообраз будущего общества. Однако, этот прообраз и в качестве идеи, и в качестве отдельных более или менее удачных прецедентов, существует уже не одно столетие. Больше того, под сенью частнокапиталистических и частно-государственных монстров, эти предприятия могут существовать ещё очень долго, уподобляясь млекопитающим, которые, как известно, жили в тени динозавров 160 млн. лет. Конечно, развитие человеческой цивилизации идёт несравнимо более стремительно, чем эволюция динозавров и млекопитающих, однако очевидно, что в существующем обществе должны произойти очень крутые изменения, чтобы нынешние капиталистические «динозавры» уступили место на исторической арене более прогрессивным формам организации производства и общественной жизни.  

Завершая часть этой работы, посвящённой проблеме обобществления, мы должны констатировать: опыт показывает: обобществление в рамках государственной собственности большей части средств производства даже в масштабе таких огромных государств, как СССР и Китай, само по себе не создает социализма. В лучшем случае, оно создаёт его предпосылку, которая может быть реализована только при условии воссоединения непосредственного производителя со средствами производства.

Простая передача большей части средств производства в государственную собственность без необходимого следующего шага – передачи их в руки тех, кто на этих средствах производства трудится – без развития масштабной (как минимум общенациональной) системы производственного самоуправления, сама по себе  проблему воссоединения непосредственного производителя со средствами производства не решает. Что и показал опыт «реального социализма» в СССР, Китае и ряде других стран Восточного блока. Другое дело, что этот ответ нуждается в существенном пояснении. На перечисленных примерах мы видим, что не всякое обобществление является решением проблемы преодоления отчуждения непосредственного производителя от средств производства.

Фараонов Древнего Египта такая проблема вряд ли волновала. В Древней Греции и Риме часть политических деятелей и мыслителей уже задумывались о ней, но её решение (соединение в одном лице хозяина и работника) мыслилось тогда только в рамках идеи распыления собственности. Мелкий земледелец, торговец и ремесленник были основой греческого полиса и Римской республики, а также средневековых городов и их объединений наподобие Ганзейского союза, южно-французских городов-коммун и так далее.

Обобществление средств производства в обществе, разделённом на классы, всегда приводило к укрупнению собственности и к разорению мелких собственников, превращению их в наёмных работников, отчуждённых от средств производства.

Идею соединения в одном лице работника и хозяина средств производства, которая могла бы  решить проблему их обобществления и рационального использования на благо всех людей, выдвигали ещё социалисты-утописты. Её реализация, по их мнению, должна была привести к ликвидации классовых различий, порождающих социальное неравенство, а также к ликвидации различий между физическим и умственным трудом. В дальнейшем эти идеи на основе изучения современного и древних обществ, как известно, развили и обосновали Маркс и Энгельс. Последним новое общество – также как и социалистам-утопистам – виделось как «ассоциация свободных производителей». Однако русские социалисты, взявшиеся воплощать эти идеи на практике в ХХ в., сделали поначалу акцент не на свободных ассоциациях производителей, а на обобществлении и концентрации средств производства в руках государства.

Эта идея есть и у основоположников марксизма, но они вкладывали в неё другой смысл. В работе «Развитие социализма от утопии к науке» Энгельс действительно писал: «Пролетариат берёт государственную власть и превращает средства производства прежде всего в государственную собственность. Но тем самым он уничтожает самого себя как пролетариат, тем самым он уничтожает все классовые различия и классовые противоположности, а вместе с тем и государство как государство».

Однако по Энгельсу подобный коренной социальный (а не только политический) переворот возможен только когда капиталистический способ производства всё более и более превращает «громадное большинство населения в пролетариев».

Как известно, и в России в начале ХХ в., и в Китае в середине ХХ в. громадное большинство населения были не пролетариями, а крестьянами. В России даже по переписи 1926 г. 85% населения жили в деревне. Между тем, как мы знаем, государственную власть в России в 1917 взял даже не пролетариат, составлявший тогда примерно 10% населения, а небольшая партия, выступавшая от его имени. Ленин понимал риск, понимал, что при подобном соотношении сил, социализм можно попытаться реализовать государственными методами. То есть взять власть путём быстрого военного переворота и развернуть социальную революцию сверху. В этом смысле он был бланкистом. Впрочем, при определенных условиях и классики марксизма допускали подобные методы. Имеется ввиду письмо Энгельса Вере Засулич от 23 апреля 1885, где он пишет, что Россия в тот момент представляла собой «один из исключительных случаев, когда горсточка людей может сделать революцию, другими словами, одним небольшим толчком заставить рухнуть целую систему, находящуюся в более чем неустойчивом равновесии (пользуясь метафорой Плеханова), и высвободить актом, самим по себе незначительным, такие взрывные силы, которые затем уже невозможно будет укротить. И если когда-либо бланкистская фантазия – вызвать потрясение целого общества путём небольшого заговора – имела некоторое основание, так это, конечно, в Петербурге».

Кроме того, нужно понимать, что реализация тех или иных идей в широкой практике  всегда ведёт к их упрощению и выхолащиванию, поскольку идеи быстрее усваиваются широкими массами именно в упрощённом виде. Это особенно верно, если для большинства населения такие идеи являются чуждыми. Но для крестьянских (по преимуществу) России и Китая идеи пролетарской революции совершенно точно были классово чуждыми. Именно поэтому адаптация этих идей под чуждую для них среду не могла не нести их неизбежное упрощение, выпячивание тех их элементов, которые могли быть понятны и доступны для большинства. В этом случае их искажение было неизбежным.

Это и произошло и в России в начале XX в., и в Китае в середине того же столетия. Кроме того, вспомним, что общество в этих крупнейших странах в значительной мере было тогда традиционным и патриархальным. А для традиционного и патриархального сознания свойственен этатизм и благоговейное отношение к любому авторитету – в первую очередь, к авторитету верховной власти. Именно поэтому интерпретаторы марксистских идей в Советском Союзе и Китае делали акцент на обобществлении средств производства в руках государства и на централизованном планировании как на базовых принципах такого социализма.

Идеи социализма как свободной ассоциации производителей, идея преодоления отчуждения непосредственного производителя от средств производства – эти ключевые идеи социализма – в СССР и Китае уходили на второй план, становясь фоном стержневой идеи государственного социализма, каким мы его видим в Советском Союзе с конца 30-х и вплоть до его распада в 1991 – идеи мощного государства, которое всем управляет и всё держит в своих руках.

Интернационализм – национализм – госсоциализм

Еще один важный момент самоопределения левых – отношение к национальному и интернациональному.

Если опять-таки подходить сугубо формально, то левые – интернационалисты. Однако на практике в ХХ – начале XXI вв. мы имеем целый букет национальных социализмов. Речь не только о национально-освободительных движениях вроде курдского, но и о государствах, основой которых был государственный социализм, который по факту являлся национальным социализмом – от СССР, Китая, и Северной Кореи до Ливийской Джамахирии[9], Кубы, Венесуэлы, Никарагуа и ряда других стран.

Если говорить о классовом понимании интернационализма, т.е. иметь в виду под ним пролетарский интернационализм, то здесь всё, вроде бы, проще. Пролетарский интернационализм подразумевает не только пацифистское убеждение, что «все люди братья» независимо от национальности и расы, но утверждает, что национальные противоречия между наёмными работниками разных стран и национальностей не столь неразрешимы, как противоречия между собственниками средств производства и наёмными работниками (пролетариями). Стало быть, наёмные работники должны объединяться не по национальному, а по социальному, классовому принципу.

Однако на поверку и здесь не всё так просто. В СССР на практике пролетарский интернационализм выродился в имперство и великодержавный шовинизм. Происходило это постепенно, но можно смело говорить о том, что за 20 лет с 1917 по 1937-39 гг. имперство вытеснило пролетарский интернационализм вначале из внешней политики Советского Союза, а после физического уничтожения Сталиным большинства носителей идей пролетарского интернационализма. В конце 30-х интернационализм был вытеснен патриотизмом и на уровне идеологии. То, что в СССР он отчасти сохранялся на уровне слов и партийных символов, не должно никого обманывать. Как было сказано выше, политическая терминология и символика имеют третьестепенное значение по сравнению с реальной политикой.

Замена пролетарского интернационализма патриотизмом и шовинизмом в СССР и Китае была неизбежна по ряду причин. В первую очередь, по социальным. Эта идея изначально не была и не могла стать идеей большинства, поскольку абсолютное большинство населения в обеих странах, как было отмечено выше, было крестьянским, т.е. мелкобуржуазным.

Последнее утверждение по отношению к России, правда, до сих пор почему-то подвергается сомнению частью социалистических авторов. Эти авторы придерживаются старой народнической и в какой-то мере славянофильской традиции, которая (если мы говорим о России) состояла в том, что русский крестьянин, живя в первобытно-коммунистической общине, являлся носителем именно коммунистического, а не мелкобуржуазного сознания. Те, кто так утверждал и продолжает утверждать, игнорируют очевидные факты, которые в данном случае состоят в следующем.

После 1917 российский крестьянин получил не только землю, но и (в особенности после начала НЭПа в 1921) возможность выбора, каким образом организовывать свое хозяйство – коллективным или частным. Напомню, что до 1929 крестьян в колхозы насильно не заталкивали, поэтому этот выбор с 1921 по 1929 они делали свободно. Выбирали они, как известно, преимущественно индивидуальные хозяйства. Абсолютное большинство сельских коммун и колхозов, организованных в период с 1917 по 1921, развалились – и это притом, что они пользовались всемерной поддержкой государства.

В связи с этим разговоры об особой «коммунистичности» русского крестьянства давно стоило бы сдать в утиль и не заниматься историческими реконструкциями, которые уводят нас от понимания действительных проблем социалистического строительства в СССР. Утверждения о том, что российский общинный крестьянин XIX-ХХ вв. обладал некой особой коммунистичностью, анархичностью и т.д., могут привести только к мечтам о возможности создания некоего «правильного» национального коммунизма (социализма). Идея собственного неповторимого и уникального национального социализма была очень соблазнительна в конце ХIХ – начале XX вв. Но мы знаем, чем закончилось её воплощение во всех странах. Вся история XX в. демонстрирует, что этот самый национальный коммунизм (социализм) там, где он действительно был создан, т.е. в том же Советском Союзе и Китае, в конечном итоге через несколько десятилетий приводит к национальному государственному капитализму, а затем к обычному, частному капитализму.

Крестьянин как мелкий собственник хотел и должен был пройти путь полноценного собственника с его надеждами и неизбежными разочарованиями, вызванными конкуренцией со стороны более успешных и разбогатевших собственников и с неизбежной впоследствии пролетаризацией большинства крестьян. Вместо этого в СССР его путь был, как мы знаем, другим. Ему пришлось пройти через систему государственного крепостничества в колхозах, постепенную пролетаризацию в совхозах в 60-80-х гг. XX в. и возвращение к исходной точке капиталистического развития в 1991.

Поворот к капитализму, как мы знаем, произошел абсолютно во всех странах национального (государственного) социализма. Разница между ними сейчас лишь в том, что при авторитарной власти в государствах, некогда  входивших в СССР (за исключением Прибалтики, Украины, Грузии и Молдовы, где национально-освободительные революции привели к власти демократические правительства), мы видим по преимуществу относительно либеральную модель экономики. А в Китае, Северной Корее и Индокитае мы видим государственный капитализм, насаждаемый той же авторитарной властью.

Таким образом, приходится констатировать, что идея пролетарского интернационализма не могла стать доминирующей в стране с преобладающим мелкобуржуазным населением. А вот идея патриотизма, вполне буржуазная по своей сути, как идея чего-то своего, собственного, могла и стала.

Этому способствовал и тот факт, что в СССР сразу же стала выстраиваться модель государственного социализма, который, как было сказано, может быть только национальным. Соответственно и идеология такого государства также может быть только национальной.

В свою очередь, в крупных государствах, развивающихся в рамках государственного (национального) социализма практически сразу после их становления неизбежно начинают проявляться имперские черты. Так было и в СССР, и в Китае. Во-первых, потому что в силу директивного запрета частной собственности, единственным и главным мотором развития такой экономик является национальное государство. В экономике это приводит к сверхмонополизму, являющемуся одной из необходимых составляющих империализма, как он понимается в классических работах. Во-вторых, эти империалистические черты появляются ещё и потому, что, как бы там ни декларировали «опору на собственные силы», однако такое объективное обстоятельство, как международное разделение труда – возникающее, в частности, потому, что в одних странах есть определённые виды сырья и товаров, а в других их нет или недостаточно – всё равно вынуждают страны госсоциализма к торговле с внешним миром. Это видно даже на примере Северной Кореи – сверхзакрытой страны, вечно опирающейся на «собственные силы»,  которая торгует и с Россией, и с Китаем, и с другими странами.

В свою очередь, внешняя торговля неизбежно приводит к тому, что эти страны неизбежно включаются в конкуренцию на мировом рынке, а конкуренция вынуждает их бороться за рынки сбыта, за захваты сегментов того или иного национального рынка. Эти захваты производятся путём того, что в начале ХХ в. называлось «вывозом капитала», а сегодня, в зависимости от политических предпочтений, называется то его «оттоком», то «внешними инвестициями». Всё, в конечном счёте, зависит от того, кто об этом говорит. Если политик патриотически ориентированный, то речь идёт об «оттоке», если либеральный, то о «внешних инвестициях». Однако и в том, и в другом случае речь идёт об одном и том же экономическом инструменте, характерном именно для капитализма эпохи империализма.

Причём, в обычных капстранах эти захваты сегментов рынка – например, блокирующего пакета акций какого-нибудь крупного зарубежного предприятия – или наоборот, попытка не допустить приобретения такого национального предприятия иностранной компанией, производятся при поддержке государства, выступающего в качестве коллективного представителя интересов «своего» крупного капитала. А в странах госсоциализма государство выступает в таких сделках непосредственным актором. Соответственно, экономическая конкуренция на внешнем рынке для таких стран сразу же поднимается на государственный уровень.

Впрочем, уровень концентрации капитала в сегодняшнем мире таков, что отличить действия стран госсоциализма на мировом рынке от аналогичных действий «обычных» империалистических держав уже почти не представляется возможным. В любом случае мы должны констатировать, что страны государственного национального социализма на международном уровне вели себя, как обычные империалисты государства, и вызывались эти действия их экономической системой.   

Например, если до II Мировой войны СССР экспортировал в основном товары аграрного производства, то после неё уже и капитал. В это время при «финансовой помощи» СССР, что, по сути, и было вывозом советского капитала, в Китае был построен ряд крупных металлургических предприятий.

Соответственно, внешняя политика крупных стран государственного социализма была империалистической в самом классическом смысле этого слова, какими бы эвфемизмами вроде «пролетарского интернационализма», она не прикрывалась.

Именно поэтому для всех поклонников советского «пролетарского интернационализма» интересы своего государства превыше всего. Именно поэтому они так легко переходят от этого весьма своеобразного «пролетарского интернационализма» к национализму, шовинизму, а то и к откровенному расизму, а интересы классовой солидарности трудящихся, классовый подход в оценке тех или иных событий и процессов в современном мире для них в лучшем случае пустой звук.

Принципы социалистической «партии»

Идентификация и самоидентификация левых – не самоцель. В конечном счёте, это просто другая сторона их целей, задач и ценностей, то есть, фактически другая сторона их программы. Каковы же позитивные критерии по-настоящему левой социалистической политики и, соответственно, какова позитивная программа новой социалистической партии?

Общественная собственность и самоуправление

Одним из основных таких критериев из числа традиционных левых идей, безусловно, остаётся идея приоритета общественной собственности над частной. При этом, дабы больше не допускать прежних ошибок, всегда надо оговаривать этот момент условием, которое состоит в том, что национализация, как одна из форм обобществления, сама по себе не является социализмом.

Больше того, как показал советский, а теперь уже китайский опыт, национализация не является гарантией подлинного, демократического социализма, если не дополняется переходом большинства средств производства в руки тех, кто на них работает. Без развития реального, а не игрушечного (по выражению Вадима Белоцерковского), производственного самоуправления, как минимум в национальном масштабе, ни о каком освобождении большинства людей в экономической области говорить невозможно. А без экономического освобождения не может быть ни политического, ни общественного, ни личного освобождения человека.

Приоритет прав народа над правами государства

Левые отдают приоритет праву народа по отношению к государству и над правом государства по отношению к народу. Если вы выступаете за приоритет государства (которое в современном мире по определению является буржуазным) по отношению к народу, то вы точно не левый, поскольку, как было сказано, государство есть аппарат насилия правящего класса, каковым на сегодняшний день являются представители крупного капитала.

Поддержка левыми прогрессивных движений и стран

Отдельные случаи в этом ряду на постсоветском пространстве – Украина, Грузия и отчасти Киргизия. Их нынешняя государственность молода и вышла из мощных волн народных движений последних лет. Движущими силами преобразований, в общем и целом, был средний класс, в значительной степени представленный малым бизнесом (не случайно во время последнего Майдана среди его сторонников ходила шутка, в которой была очень большая доля правды: если вы видите на баррикадах бойца в маске и с битой в руках, то можете быть почти уверены, что за этой маской скрывается человек с высшим образованием и своим небольшим бизнесом). Конечно, среди сторонников Майдана были и рабочие, и студенты, но в целом это был протест буржуазно настроенных средних слоев – людей, для которых, вне зависимости от их собственного положения в обществе, буржуазная демократия развитых европейских стран представляется и идеалом, и конечной точкой этого движения.

Государственность Грузии, Украины и Кыргызстана хоть и является буржуазной (просто потому что никакой иной государственности в современном мире практически не осталось), но эти государства не являются империалистическими в экономическом смысле. Повторю ещё раз – они не экспортеры, а импортеры капитала, их экономика нацелена не на внешнюю экспансию, не на захват все новых рынков сбыта, «зон интересов», «зон влияния», а на внутреннее развитие. Они не являются империалистами ни в политическом, ни в военном смысле. В то же время их политические системы соответствуют наиболее передовым современным представлениям о парламентской демократии (некоторые ограничения свободы слова в Украине сейчас не в счёт – она находится в состоянии необъявленной войны с гораздо более мощной соседней державой, когда такие ограничения неизбежны).

Таким образом, необходимо констатировать, что государственность этих трёх стран более прогрессивна, чем нынешняя российская государственность. За фасадом Конституции РФ мы видим крайне правый буржуазный экспансионистский и милитаристский режим, несменяемый и апеллирующий не к лучшим образцам современной демократии, а к добуржуазным ценностям.

Государственность в этих трёх странах, несмотря на все противоречия буржуазных демократий, находится под пристальным и очень требовательным контролем молодого общества, овеянного атмосферой недавних буржуазно-демократических революций. Их государственность не застывший базальт, а бурлящая вулканическая лава. Любой высший чиновник этих стран, включая их президентов – не имеющих, кстати, таких царских полномочий, как, скажем, президенты России, Казахстана или Туркменистана, – знает, что в любой момент может быть сброшен со своего пьедестала народом, который уверен в своем праве на восстание.

В этом смысле поддержка действительно левыми, революционными силами в той же Украине своего государства, которое противостоит реакционной путинской империи (и именно в тех случаях, когда Украина действительно противостоит, а не имитирует) на данном этапе, не только не противоречит целям демократического левого социалистического движения, но в известной степени помогает ему. Хотя бы потому, что развитая буржуазная демократия даёт гораздо больше возможностей для роста такого движения, нежели буржуазная автократия.

Левые, особенно левые крупных империалистических государств, должны понимать эту позицию демократических левых Украины, Кыргызстана, Грузии или Молдовы и относиться к ней с уважением.  Во-первых, потому что современная европейская буржуазная демократия – это выбор народов этих стран. Во-вторых, это не просто выбор народов, но выбор современный и демократический. Они могли бы повернуть в сторону ретроградного добуржуазного развития, выбрав российскую неоимперию или средневековую теократию, подобную той, на которую ориентируются исламские «революционеры» в Африке, Центральной Азии или на Ближнем Востоке. Но выбрали европейскую демократию – и это заслуживает уважения. Конечно, исторически это ограниченный выбор, но на современном этапе – лучший из возможных.

 

«Циммервальдские» левые, конечно, говорят на это, что социалисты (коммунисты, анархисты) должны ориентироваться соответственно на коммунизм, социализм и анархию, а не на то или иное буржуазное государство. Но, спрашивается, кто им мешает делать это и сейчас? Кто мешает им заниматься социалистической пропагандой, теоретической и организационной работой?

Да, в Украине левые в целом воспринимаются как враждебная проимперская сила. Но разве не большинство самих левых были в этом виноваты? И не пришло ли им время доказать, что это не так? Левые, безусловно, должны поддерживать все демократические движения буржуазно-демократического типа, которые зарождаются в недрах стран с деспотическими, авторитарными и клептократическими режимами, даже понимая, что эти движения не являются буквально социалистическими. Хотя бы потому, что борьба за демократию, как говаривал классик, есть борьба за социализм.

Именно поэтому левые должны были поддержать Майдан, а не бороться против него, именно поэтому они должны поддерживать курдское демократическое движение, выступающее за демократическую федерацию и права женщин, и не поддерживать движения антидемократические, клерикальные и теократические.

Классовый подход

Важно понимать, что классовый подход – это, прежде всего, метод изучения общества. Этот метод исходит из того, что в своей общественной жизни, в сфере общественного производства, особенно в сфере приложения своих профессиональных навыков, люди исходят из своих экономических интересов.

Например, человек, работающий по найму, заинтересован в повышении своей зарплаты. В свою очередь, бизнесмен заинтересован в снижении издержек производства. Учитывая, что в большинстве сфер общественной деятельности основные издержки производства приходятся на оплату труда, то для бизнесмена сокращение издержек в большинстве случаев означает уменьшение зарплат его сотрудников или (как вариант) сокращение числа самих сотрудников компании и, естественно, возложение нагрузки на тех, кто остался работать. Таким образом, мы видим, что предприниматель имеет объективный интерес либо к прямому сокращению зарплаты своих сотрудников, либо к увеличению трудовой нагрузки работников при сохранении прежнего уровня оплаты их труда. Иными словами, бизнесмен заинтересован в усилении эксплуатации своих работников, а последние – к её уменьшению.

В этой области за последние полторы сотни лет ничего не изменилось. Научно-техническая революция и изменение условий труда не изменили характера отношений хозяина средств производства и его наёмных работников. Налицо всё то же противоречие между трудом и капиталом. Однако классовый подход позволяет увидеть объективные экономические интересы тех или иных влиятельных групп населения не только в сфере общественного производства, но и в собственно общественном секторе, в сфере политики и законодательства, например.

При желании, анализируя законодательную базу любого современного государства, вы совершенно ясно увидите в ней «уши» крупных корпораций. Один небольшой пример. Несколько лет назад, выступая на заседании ГД РФ, депутат Ротмистров говорил о некоторых особенностях закона о возврате налога на добавленную собственность. Эти особенности состояли в том, что сумма уплаты НДС какой-нибудь компанией могла составлять, например, 300 млн. руб., а его «возврат» той же компании со стороны государства – 600 млн. руб. Все об этом знают, но никто ничего не предпринимает, сетовал тогда Ротмистров. Но заметим, это ведь было не воровство бюджетных средств, это был их узаконенный «возврат». Спрашивается, кто лоббировал принятие такого чудесного закона? Не воротилы ли крупного капитала? А кто его принимал в Думе? Не они же, пересевшие в думские кресла? Не оплаченные ли ими депутаты и члены правительства, которые дают свое положительное заключение на множество подобных законопроектов? Всё это риторические вопросы…

Можно, конечно, заламывать руки и долго рассуждать на тему, что виной всему продажные политики. А можно просто посмотреть, кто оплачивает этих политиков и их избирательные кампании. И всё сразу станет на свои места.

Между тем, классовый подход сегодня нередко рассматривают достаточно упрощённо как поддержку и выражение интересов пролетариата. Причём, под пролетариатом понимается исключительно промышленные рабочие. Однако вспомним, что Маркс называл Огюста Бланки выдающимся «пролетарским революционером», хотя сам Бланки происходил из дворян, а в молодости некоторое время работал то учителем, то журналистом, но никак не индустриальным рабочим. Кстати, и сам Бланки считал себя пролетарием, подразумевая под этим всех, кто живет своим трудом.

В широком смысле так оно и есть. Пролетариат – это все, кто работает по найму. В этом случае обычно возражают, что тогда директор крупного предприятия – тоже пролетарий. Это не так. Потому что пролетарий, это не только человек, работающий по найму. Это, прежде всего, исполнитель, подчинённый целой иерархии начальников, начиная с бригадира и заканчивая начальником цеха, директором и, наконец, хозяином компании.

Пролетарий находится внизу всей пирамиды общественных отношений как на своем заводе, так и в обществе. И это притом, что от него в наше время зависит гораздо больше, чем от пролетария XIX – начала XX вв., в силу того, что он лично управляет гораздо более мощными машинами и системами, чем в прошлом. Соответственно и уровень его образования и культуры значительно выше, чем тогда.

То же можно сказать и о научном сотруднике какого-нибудь института или университета, рядовом клерке в компании или банке, журналисте, школьном учителе, враче и особенно медсестре в больнице – это исполнители, работающие по найму и по приказу других начальников, находящихся над ними. Все эти люди теоретически могут работать индивидуально «на себя». Однако современное производство устроено таким образом, что «индивидуал» крайне зависим от конъюнктуры рынка. Обычно он не выдерживает конкуренции со стороны своих коллег, работающих в крупных корпорациях и, помаявшись некоторое время «на вольных хлебах», в итоге устраивается в одну из таких же корпораций в качестве рядового сотрудника.

Что касается директоров и других крупных менеджеров, то, как правило, они являются не только привилегированными наёмными работниками в силу, прежде всего, высокого общественного положения, положения на своем предприятии и уровня заработной платы, порой превосходящей доходы бизнесмена средней руки, но также в силу того, что обычно они являются и совладельцами этого предприятия. Крупный менеджер сегодня обычно владеет значительным пакетом акций компании, которой он управляет.

Например, хозяин крупной кузбасской шахты «Распадская» Роман Абрамович – в 2010 владел 40% её акций, в то время, как генеральный директор Геннадий Козовой – кстати, прошедший здесь все ступени карьерного роста от шахтера до гендиректора – имел в собственности 20% акций. Столько же акций на тот момент находилось в собственности другого подобного «пролетария» – председателя совета директоров ОАО «Распадская» Александра Вагина. Таким образом, в случаях Козового и Вагина очевидно речь идёт не о пролетариях, а о крупных собственниках и управленцах.

Промышленный пролетариат традиционно считался социальной базой социалистов, однако Маркс выделял этот класс в силу его роли в общественном разделении труда. Снизилась ли сегодня эта роль? Либеральные публицисты 80-х гг. XX в. на этот счёт заявляли, что да, снизилась, т.к. численность работников, занятых в промышленности, вообще сократилось. Весьма распространенное их утверждение того времени: если в XIX в. рабочих было 80%, а 20% граждан работали в других сферах, то в конце XX – начале XXI вв. пропорция изменилась на противоположную. Так ли это?

 

Заметим, что ещё в «Капитале» Маркс писал, что численность промышленных рабочих в Англии составляла 20% от общей численности трудоспособного населения. Энгельс вторил ему, говоря, что промышленный пролетариат нигде, за исключением той же Англии времен промышленной революции, не составлял большинства населения. Значение этого класса для будущей социальной революции он выводил, как было сказано, не из его численности, а из его места в общественном производстве.

Посмотрим, как обстоит дело с численностью промышленного пролетариата в современной России. Как известно, после крушения СССР Российская Федерация, как и почти все бывшие советские республики, пережила масштабную деиндустриализацию. Тысячи крупных и крупнейших старых и не очень старых на тот момент предприятий перестали существовать чисто физически, на их месте возвели коммерческое жилье и технопарки.

Между тем, по данным Росстата за 2013, из 71,8 млн. чел., занятых в российской экономике, 15,8 млн. (22%) составляли квалифицированные и неквалифицированные рабочие. Цифры говорят сами за себя. Процент промышленных рабочих в индустриальных странах за полтора столетия остаётся практически неизменным. И это притом, повторю, что Россия с 1991 по 2013 гг. пережила грандиозную деиндустриализацию.

Современная Россия, как известно, относится к разряду среднеразвитых капиталистических стран. Возможно (в данный момент я не обладаю соответствующими цифрами) в высокоразвитых странах процент рабочих несколько ниже, но отнюдь не из-за отсутствия потребности в их труде, а из-за того, что значительная часть производств крупных западных компаний выведена в развивающиеся страны, прежде всего Китай, Индию, Юго-Восточную Азию и Латинскую Америку. То есть туда, где цена труда на порядок ниже, чем в бывших метрополиях.

Таким образом, мы приходим к выводу, что тот, кто хочет разобраться в происходящих в мире процессах, должен продолжать использовать классовый подход, остающийся, как мы показали, основным методом познания современного общества. Конечно, ничто не может помешать использовать и другие подходы. Например, так называемый, «цивилизационный». Но в этом случае не нужно удивляться, что человек, которого мы раньше знали как левого политика, на каком-то этапе оказался в лагере откровенной реакции[10].

Пролетарский интернационализм

Классовый подход теснейшим образом связан с таким явлением, как пролетарский интернационализм. Пролетарский интернационализм вытекает из понимания классовой природы государства. Если вы осознаете, что государство не просто аппарат насилия и принуждения, но аппарат насилия и принуждения определенного правящего класса, то никаких иллюзий по поводу действий этого правящего класса внутри страны или на международной арене у вас не будет. Соответственно и ваш интернационализм будет носить не только абстрактный (за мир и дружбу между народами вообще), но и конкретный, классовый характер. А стало быть, вы не дадите обмануть себя ура-патриотической трескотне, выражающей интересы крупного капитала.

Атиимпериализм и антиимперскость

Конечно, в этом случае можно сказать, что по отношению к войне между Россией и Украиной оправдан подход нынешних циммервальдцев, – и в той, и другой стране мы видим крупный капитал, связанный с властью. Однако снова сравним характер государства в обеих странах.

Государство в сегодняшней Украине больше похоже на государство в Речи Посполитой, где король был первым среди равных, т.е. одним из крупных магнатов. В сегодняшней Украине надо сделать поправку на то, что она имеет гораздо более демократическую политическую систему, чем Речь Посполитая. Президент избирается, правительство полностью подконтрольно парламенту, ряд олигархических группировок не позволяет ни одной из них монополизировать власть, капитал и средства массовой информации. Борьба группировок между собой способствует развитию плюрализма и политических свобод в стране.

Совсем другую картину мы наблюдаем в современной России, где крайний монополизм в экономике, в конечном счёте, привел и к монополизации власти в политике, что в свою очередь ещё больше усилило и экономический монополизм. В результате политическая и экономическая власть сосредоточена в руках одной из олигархических групп, представляющей нефтяных и газовых монополистов, тесно связанных с бизнесменами в погонах – выходцами из спецслужб, а также с высшими государственными чиновниками. Венчает этот олигархат почти сакральная фигура президента Путина, являющегося неотъемлемой частью этой группы, выразителем её (конечно, и своих) интересов, ярым защитником и гарантом её господства.

Тем не менее, сравнение Украины и России экономически не вполне корректно, поскольку, как уже говорилось, в первом случае, мы имеем неимпериалистический капитализм, а во втором – империалистический.

Поэтому ещё раз сошлюсь на Ленина, который подчёркивал, что надо различать не только капитализм и капитализм, но и империализм и империализм. Одно дело, скажем, империалистическая Япония начала ХХ в. с её свободной прессой, партиями и парламентом, и другое – империалистическая Россия с её ужасными феодальными пережитками, у которой вплоть до революции 1905 года и в помине не было тех буржуазных свобод, которые к тому времени уже несколько десятилетий развивались в Японии. Именно поэтому в военном конфликте между империалистической Японией и империалистической Россией Ленин однозначно занял сторону более прогрессивной Японии. То есть между реакцией и прогрессом, он выбрал прогресс. Кроме того, в отличие от большинства нынешних левых, да и не только нынешних, он понимал, что военное поражение одной из наиболее реакционных империй неизбежно будет способствовать ослаблению её режима, а, значит, развитию революционного и демократического процессов внутри этой страны. Что и подтвердили последующие события. 

Конечно, можно подойти формально, как делают нынешние циммервальдцы, и сказать, что любой капитализм одинаково плох для трудящихся. Однако в этом случае придётся признать, что между современной Туркменией и Швейцарией нет никакой разницы: там и там капитализм, и та и другая страна формально республики. Капитализм был и в нацистской Германии, и в современной Швеции. Значит ли это, что между ними нет никакой разницы? Вопрос риторический. Совершенно очевидно, что политические режимы этих государств очень сильно отличаются друг от друга, и трудящимся современной Швеции живётся много лучше, чем пролетариям нацистской Германии. Очевидно также, что в странах Евросоюза мы имеем один тип капитализма, а в Иране, Саудовской Аравии и Китае – другие. Нужно ли задаваться вопросом, где себя лучше чувствуют трудящиеся и социалисты, и где последние имеют бóльшие возможности для легальной деятельности – в ЕС или в странах Персидского залива?

Из этого следует, что есть не просто разные, а очень разные капитализмы и разные империализмы. Соответственно, заявления циммервальдцев и социал-шовинистов о том, что нет никакой разницы между разными капитализмами, могут быть либо следствием нежелания увидеть очевидные различия между разными странами, либо диктоваться стремлением играть не на стороне социализма, а на стороне своего национального капитализма. Такая позиция, конечно, обеспечивает благополучное существование подобных «социалистов», «коммунистов» и «анархистов» в их странах, но фактически это игра на стороне своего капитализма и предательство дела социализма, которое по определению интернационально[11].

 

 

 

Поддержка прогрессивных стран и движений

Этот тезис также нуждается в расшифровке. В официальной доктрине внешней политики Советского Союза, как известно, декларировалась поддержка стран и движений, которые относились к разряду «прогрессивных». Вопрос лишь в том, что считалось таковым в СССР. «Прогрессивность» большинства движений, поддержанных Советским Союзом во второй половине ХХ века в Африке и Азии, за редким исключением (например, индийское движение за независимость времён Махатмы Ганди), сводилась, в основном, к антиамериканизму и антизападничеству.

Антиамериканизм и антизападничество, собственно, и были критерием и синонимом прогрессивности для КПСС, как, впрочем, и сейчас они являются критерием для апологетов советского социализма – причём, не только на Востоке, но и на Западе, не только среди сталинистов, но и среди разнообразных «новых левых». Однако, говоря о «прогрессивности» или «реакционности», надо понимать относительность и того, и другого.

Буржуазная демократия очевидно прогрессивней и феодальной автаркии, и буржуазной автократии, и открытой буржуазной диктатуры.

Соответственно, буржуазная демократия современной Украины прогрессивней авторитарной президентской республики современной путинской России. В этом смысле, буржуазно-демократическое украинское движение 2004 и 2013-2014 гг. было прогрессивным и по своим целям (ориентация на более прогрессивную по сравнению с РФ Европу, отмена диктаторских полномочий президента, замена президентской республики на парламентско-президентскую), и по своим движущим силам (широкие массы интеллигенции, рабочих, служащих, студентов и мелких предпринимателей). Отсюда силы, противостоящие этому движению – т.е. приверженцы президентской автократии, коррумпированной экономики и полуколониальной зависимости от политически реакционной, авторитарной, клерикальной и экономически отсталой России, – являются реакционными.

Таким образом «левые», поддерживающие вместе с откровенными фашистами всех стран мира клерикальную, право-консервативную путинскую РФ, ностальгирующие по «интеграции» Украины и России, фактически зовущие к поглощению Украины Российской Федерацией, являются кем угодно, только не левыми.

Левые без кавычек, т.е. интернационалисты и антиимперцы, поддерживают европейский выбор украинского народа, сделанный им в ходе революции 2013-2014 гг. В экономической области это выбор делается в пользу более прогрессивной, современной  и масштабной экономики Евросоюза, в котором живет почти полмиллиарда человек. В России –143 млн. человек, её экономика отсталая и паразитическая, ориентированная по преимуществу на продажу нефти, газа и других видов сырья. Даже если мы прибавим сюда Казахстан, Беларусь, Киргизию и Армению – страны, входящие в ЕАЭС – этот рынок насчитывает менее 190 млн. человек. И в этом рынке всё подчинено диктату одной страны со слабой, как было сказано, экономикой.

Да, основные страны ЕС – Германия, Франция и Великобритания – империалистические державы, как и Россия. Но эти империалисты не нападают на своих соседей, не навязывают грубой силой им свой диктат в политике и экономике, как это делает путинская РФ[12].

В политической сфере это более демократические страны, нежели путинская РФ. Таким образом, левые должны понимать, что, несмотря на определенные издержки, выбор украинского народа в пользу ЕС и шире – Запада в целом – прогрессивен. Соответственно, настоящие левые поддерживают этот выбор как более прогрессивный.

Выбор имперских «левых» в пользу отсталой экономически, реакционной, право-консервативной в политическом смысле России, соответственно, реакционен. Соответственно, те, кто поддерживает этот выбор – не левые, а правые, как бы они сами себя ни называли.

В связи с этим, совсем не случайно, повторяю, имперские «левые» оказались в одной компании с крайне правыми России, американскими ксенофобами и расистами (архозавры типа Дональда Трампа) и с европейскими неонацистами (французский Национальный фронт, Австрийская партия свободы). Объяснить, почему упомянутые «левые» сомкнулись с откровенно правыми, просто: они вместе, потому что они все – правые. Эти «левые», даже если они сами себя считали или считают антисталинистами, оказались вместе с правыми, потому что, находясь в рамках сталинского представления о социализме, они являются продолжателями имперской и шовинистической политики Российской империи. Политики, которая была унаследована внешней и, в значительной степени, внутренней политикой Советского Союза – как минимум с конца 30-х гг. и вплоть до распада СССР. Знамя этой имперской политики было в 1999 году поднято Путиным. Под этим имперским знаменем такие «левые» маршируют и сегодня.


[1] См. http://novaiskra.org.ua/быть-а-не-называться-к-дискуссии-о-лев/

[2] По нашему определению, «левые» (в кавычках) – это псевдолевые. См. ст. Кардаил В. Псевдолевые и война // ДиС №1-2014.

[3] Характерно для анархистов.

[4] Спорное утверждение. В части использования революционной ситуации – да, но в части развязывания гражданской бойни – нет. – Ред.

[5] Ещё один аргумент: имела место жесточайшая эксплуатация трудящихся..

[6] Здесь логично предположить, что именно отказ от НЭПа как госкапитализма и предопределил череду непрерывных экономических кризисов, сделавших экономику СССР ещё более не конкурентоспособной, чем она могла быть.

[7] Возможный ответ: из-за новых отношений собственности и соответствующей перезагрузки всей структуры рынка.

[8] ESOP - Employee Stock Ownership Plan, план акционерной собственности наемных работников. Пока доля наёмных работников в рыночной стоимости акционерного капитала в США составляет не более 15 %.

[9] С 2013 Государство Ливия.

[10] Слишком категорично. В XXI в. пря ряде очевидных угроз существованию человечества нельзя исключать цивилизационный подход или хотя бы его учитывать.

[11] В приведённых рассуждениях не упомянуто явление неравномерного (стадийного) развития капитализма, которое многое проясняет.

[12] Приведённые рассуждения автора показывают, что понятие «империализм» претерпело существенные изменения в течение ХХ в. Достаточно просмотреть его разнобойные определения в Википедии. Произошло это в связи с крушением колониальных империй и появлением понятия «социального государства» в развитых странах. Возможно, сегодняшняя Россия является последней сраной, для которой годится ленинское понимание империализма, данное в работе «Империализм как высшая стадия капитализма», хотя традиционная марксистская периодизация этапов «капиталистического загнивания» весьма спорна. 

← Назад