Виктор ЧЕРНОВ Демократия, диктатура, социализм (к итогам марксизма) – главы из рукописи

5 октября 2017 - samoch

Мы публикуем несколько глав из не увидевшей свет книги виднейшего теоретика неонароднического социализма, одного из лидеров Партии социалистов-революционеров В.М. Чернова. Первая версия книги была написана в первой половине 1930-х гг. и содержательно продолжала книгу «Конструктивный социализм» [М.: РОССПЭН, 1997], уже в середине десятилетия была сделана попытка издать её, для чего виленская группа ПСР начала сбор средств. По целому ряду причин – и политических, и финансовых – проект не был осуществлён. Впоследствии автор продолжал работу над текстом, дополняя и перерабатывая его вплоть до конца 1940-х гг. Машинопись книги с авторской правкой (36 глав, 202 страницы) хранится в архиве Гуверовского института войны, революции и мира при Стэнфордском университете [HIA NC. Box 388. Folder 21, Folder 18], рукописи отдельных глав и дополнения к книге – в Государственном архиве Российской Федерации в Москве [ГАРФ, ф. 5847, оп. 1, д.д. 10, 11, 17].
Тексты выявлены и подготовлены к печати покойным саратовским историком Александром Павловичем Новиковым (1955-2015), памяти которого мы с благодарностью посвящаем эту публикацию. Примечания П.М. Кудюкина.

XXIV. ИДЕОКРАТИЯ ПРОТИВ ДЕМОКРАТИИ

Канун Второй мировой войны проходил под знаком большой литературно-политической сенсации. Она гласила: «Европа переживает “кризис демократии”». Ей посвящали свои речи, книги и статьи крупнейшие политические деятели и писатели эпохи. Правда и ранее таких «кризисов» демократия пережила уже несколько. Все они неизменно оказывались «кризисами роста». Но на сей раз положение выглядело серьезнее. На наследство демократии уже выстроился целый «хвост» претендентов. Всё, что дала миру демократия, были готовы рассматривать как выморочное имущество. «Делили ризы её между собою и об одежде её метали жребий»[1].

Много всяких «кратий» перепробовало человечество. Автократия просто светская и автократия церковно-религиозная или теократия; аристократия; бюрократия; плутократия… Над всеми ними демократия одержала после долгой и упорной борьбы ряд побед. Сравнительно с ними демократия обозначала расширение базиса народной власти. В этом – закон демократического развития. Демократию знал и античный мир; но в нем демократически самоуправлялось лишь расположенное наверху гражданское общество, под которым жило как бы подземное царство не входящих в гражданское общество рабов. Это различие впоследствии смягчается, но избирательный ценз еще долгое время поддерживает в смягченном виде старый дуализм. Ему впервые кладет конец всеобщее, прямое, равное и тайное избирательное право с пропорциональным представительством и другими гарантиями. В этом направлении вскоре становится дальше идти некуда, дальнейший прогресс ограничивает абсолютизм власти демоса. Ибо развернутая демократия означает не только принципиальное участие во власти, в выборах, в референдумах всего «человеческого поголовья», не только фактическое господство большинства, но и широкую децентрализацию, и конституционные гарантии прав меньшинства, и наконец, защиту от деспотизма большинства известных личных прав, признанных неотъемлемыми, неотменяемыми и неприкосновенными «правами человека и гражданина». И только в наши дни заговорили о придании этим правам силы международного закона, на страже которого должна стать международная санкция.

Новейшие претенденты на замещение демократии все являются – как бы они ни хотели это скрыть – образцами регрессивной эволюции, все усиливают самовластие Государства, в то же время отходя от демократических начал в смысле их сужения. Отступлением является и новинка последних двух-трех десятилетий – «эргократия» или трудовластие. По идее своей это возврат от демократии универсальной, с всеобщим правом голосования к демократии цензовой. Только вместо обычного имущественного ценза, «ценза богатства» в основу представительной системы кладется обратный ему трудовой ценз, как бы «ценз бедности».

Вариантом этой системы «эргократии» или трудовластия явилась прежде всего так называемая советская система. Ею, говорят нам её хвалители, вся власть прямо и безраздельно передана в руки классового рабочего парламента – Всероссийского съезда рабочих советов. Для большевистской диктатуры этот жест был, однако, простою маскировкою истинного характера установленного ею режима – передачи власти в руки одной партии, формального запрещения всех других партий и перехода к системе так называемого однопартийного государства. Выброшенные за борт этого государства бывшие союзники большевиков – «левые эсеры» – тщетно пробовали вести с ними борьбу именно за чистую систему трудовластия против ее вырождения и превращения в диктатуру «единой и единственной» партии. «Эргократии» доселе осуществлено нигде не было – она не вышла из стадии бумажного проекта.

Если предположить, что рабочие советы, отвергнув диктатуру партии, сумели бы создать охватывающее все производительные силы страны плановое социалистическое хозяйство, устранить все виды нетрудового дохода и найти применение в своей хозяйственной организации всем силам и способностям, то «трудовластие» тем самым лишь в течение переходного периода было бы некоторым отступлением от универсального «народовластия», чтобы снова в него автоматически превратиться. Ликвидация нетрудовых доходов, как скоро она закончена, превращает всех в трудящихся и сливает эргократию с демократией, если, конечно, не создать, так сказать, «эргократии наследственной» и не требовать (как то было в СССР) кроме пролетарского бытия еще и пролетарского происхождения.

Иное дело со следующей претенденткой на власть – технократией. Здесь идёт дело уже о прочной привилегии или монополии власти, закрепленной каким-то, пока еще недостаточно конкретизированным способом, за определенной профессиональной корпорацией. И в обычной социалистической организации хозяйства союзу «техноруков», то есть руководящих, «незаменимых» технических специалистов всегда будет обеспечено достаточно ответственное и влиятельное место с широкой соответственно его ответственности автономией. Однако эта автономия при демократическом социализме все же ничего не изменит в принципиально-служебном значении данной корпорации. Не довольствуясь этим, некоторые её заносчивые идеологи мечтают, как мы видели на примере Веблена[2], о самодовлеющей и центрально-командующей позиции – «диктатуре спецов». Другой вариант этой идеи – место отживающего капитализма достанется не власти пролетариата, а власти директората.

Наконец, быть может, для полноты стоит упомянуть об еще одной претендентке на власть – «идеократии». Так называет себя течение среди литературно-профессорских сливок русской эмиграции, соблазненных головокружительным успехом русского большевизма, но проникнутых профессиональной спесью и сознанием своего собственного, увы мнимого, духовного превосходства. Им кажется, что все зло большевизма происходит оттого, что во главе стоят не дипломированные философы, а какая-то революционная «богема». Вот если бы на место невежественной и демагогической большевистской партии вступила сама воплощенная Мудрость, София, Логос в лице учёнейшего профессорско-литературного «штаба без армии», то все методы большевистского управления, то есть методы ультрацентрализованной и безответственной «твёрдой власти» сразу стали бы приносить пользу вместо вреда и сеять семена счастья и благоденствия вместо горя и нищеты.

Об этом «висящем в воздухе» течении не стоило бы и говорить, если бы на деле не существовало других, куда более «весомых» идеократических сил, чем изобретатели этого термина. Сам термин, бесспорно, удачен, он как нельзя более подходит к целому ряду бывших, настоящих, а может быть, и будущих политических систем. Бесспорно, идеократичен клерикализм. Законченно идеократичною было когда-то коммунистическое государство отцов-иезуитов в Парагвае[3], где иезуитский орден и был государственным аппаратом, который управлял паствой из наивных и доверчивых индейцев. Ф.М. Достоевский в своей «Легенде о Великом Инквизиторе»[4] дал целую ироническую философию идеократии на церковно-клерикальной подкладке. С другой стороны, вполне идеократичен современный большевистский режим. Представительница определенной идеи и программы коммунистическая партия является в нём верховной властью, так сказать, «внутренним государством», внутри которого предрешаются по существу все проблемы внутренней и внешней политики и по отношению к которому советские учреждения являются «внешним государством», простым орудием и аппаратом «государства внутреннего». Основная идея большевистского государства – максимальный рост богатства и мощи целого посредством экономической уравниловки управляемых и полного отказа от свободы – есть идея социальная. Заменим эту социальную идею идеей национальной – получится столь же «идеократическое», однопартийное нацистское государство, а если «нацию» заменить расой, то получится еще один новый вариант идеократии – идеократия расистская. Вместо принципа германской супрематии идёт в ход «нордическая раса» или «арийство».

Современный «кризис» демократии тем и отличается от предыдущих кризисов, что вызван он на сей раз не какими-нибудь изъянами парламентаризма и тому подобными внутренними «неувязками», а просто более яростным физическим штурмом мировых демократических позиций «идеократиями» всякого рода, вначале прогерманским, а после его поражения – просоветским. Нет ни малейшего сомнения, что вдохновляется этот штурм в огромной степени духовным наследием и психологической инерцией Первой мировой войны, перераставшей в предчувствие Второй, а ныне – фантазированием о Третьей. Присущий современным мировым войнам характер многолетней борьбы на истощение с напряжением всех сил, всех ресурсов каждой из участвующих в войне наций потребовал организации абсолютного национального единства. Центр этого единства – государство – заняло совершенно чрезвычайное, императивное положение по отношению ко всем партиям и классам. В самых демократических из воевавших стран оно, почти не встречая возражений, присвоило себе право держать всех граждан под духовной опекой, скрывая от них по своему произволу множество самых несомненных, проверенных, бесспорных фактов и сведений первостепенной важности. Даже в такой свободной стране, как США, над катастрофой в Перл-Харборе спускался надолго железный занавес. Там, где дело шло о поддержании патриотического настроения, бодрости духа, национального единства, государству была предоставлена совершенно неслыханная свобода рук. Оно могло само идти на «дипломатические Перл Харборы» Тегерана и Ялты[5], призывая до поры до времени к молчанию и терпению. Признав необходимость «священного национального единения», все партии и все классовые организации заранее обязались беспрекословно подчинять свои особые интересы «интересу целого», причём так, как его представляло себе государство, а конкретнее говоря, – правительство. «Всё для войны! Всё для победы!» Ни о какой духовной свободе, ни о каком заявлении личностью своей моральной и интеллектуальной автономии не могло быть более речи. Поглощение личности государством было полное. За исключением разве Америки демократия фактически повсюду сама себя временно аннулировала и уступила место фактической диктатуре, правда, принципиально сменяемой и временной, но все же диктатуре.

Фашизм был ничем иным, как попыткой сделать этот примат национального над классовым, государственно-правительственного над общественным, личным и партийным уже не временной нормой исключительно военного положения, а постоянной нормой мирного времени, органическим законом общественной жизни.

Однако и большевизм, социальный пафос которого, казалось бы, является полной противоположностью национальному пафосу фашизма, был не в меньшей степени запечатлен общим духом того же военного психоза. Правда, он переключился с внешней войны на гражданскую, он выкорчёвывал нетрудовые классы и высоко вознёс над всем и всеми централизованную диктаторскую государственность, совершенно нивелировав всю массу управляемых. И если он уничтожил классовые и сословные различия старых общественных укладов, то он же, во-первых, ещё более углубил социальную пропасть между двумя основными категориями – управляющими и управляемыми, а, во-вторых, создал новое «дворянство», у которого родословная книга была заменена записями партийного стажа, а дворянский околыш – партбилетом.

XXV. МОРАЛЬНЫЕ ОСНОВЫ ДЕМОКРАТИИ

В этом кризисе демократии вовсе не «вначале было слово»[6], а, согласно доктору Фаусту, «вначале было дело»[7]. Не теоретические позиции демократии поколеблены критикой мудрецов «идеократии» разных мастей. Но чрезмерно широкой терпимостью демократии воспользовались боевые «командос» и следующие за ними штурмовые колонны ниспровергателей демократии, чтобы использовать демократические свободы для организации борьбы с государством и захвата власти, а затем для немедленной отмены этих свобод, чтобы лишить своих противников возможности тем же легальным путём добиться реванша. Так было в Италии, Австрии, Германии, Испании и так было в предсоветской демократической России.

Современная демократия зиждется на принципиальных основах, неприступных для подкопов идеократов. Она есть дитя современного критико-эмпирического века. Она исходит из того, что никакая из борющихся общественных идеологий, никакая из социально-политических программ ныне не может апеллировать к высшей авторитетности самого своего происхождения. Времена богопомазанных истин и боговдохновенных людей прошли. Ни одна не имеет на себе печати святой непогрешимости, которая давала бы ей монопольное право на существование и право объявить всякую критику и всякую конкурирующую идею или программу порождением дьявольским, заслуживающим распятия или всесожжения.

Только свободным духовным состязанием, только путём идейной борьбы равным и честным оружием, только проверкой путём социального эксперимента – конечно, лишь с добровольного согласия того самого населения, быт которого станет объектом эксперимента – та или иная социально-политическая программа может доказать свою относительную правоту и достигнуть воплощения в жизни. Правота общественной программы – в её притягательной силе для умов и сердец масс и в оправдании посредством принятия и одобрения народом продиктованных ею социально-политических реформ, дающих ему осязательное ощущение улучшения своего быта, более полного удовлетворения потребностей. Глубоко прав Масарик[8], когда называет демократию индуктивной и критико-реалистичной, для него «современная демократия не может обойтись без революции в умах, без революции в философском миросозерцании человеческого общества».

Демократия есть отрицание права кого бы то ни было навязать стране такой строй, такие распорядки жизни, на которые страна, хотя бы в лице её большинства, не дала своего согласия. Мало того, демократия требует, чтобы это согласие не было получено в условиях случайного затмения чувств, в состоянии массового аффекта, а затем закреплено раз и навсегда. Нет, она требует, чтобы такое согласие периодически возобновлялось при условии свободы нового выбора. Демократия или народовластие есть оформление народом своего гражданского совершеннолетия, избавление от всяких опекунов, легализированных или самозванных, она есть вступление народа в управление своими собственными делами.

Как и все понятия нашего времени, демократия есть понятие с текучим содержанием. Нельзя связывать её хотя бы, например, с буржуазным парламентаризмом; этот последний является лишь одним из преходящих, конкретных обликов демократии. Разные виды и формы народного представительства, как и прямого народного голосования, разные формы подачи голосов и избирательного права, ныне существующие или ещё не народившиеся, – всё это лишь внешние формы, не раз менявшиеся и способные меняться и далее, ибо подвластны закону вечной смены, непрерывной эволюции. Это – совершенствующаяся техника осуществления народного самоуправления, не более того. Никакая критика этой техники ещё не затрагивает самого принципа демократии. «В согласии с наукой демократия признаёт закон эволюции, а следовательно, и своей собственной эволюции». Отрицание демократии есть всегда попытка поставить выше согласия самого народа чей-то произвол, чей-то деспотизм. «Решающим аргументом в пользу демократии, – справедливо указывал Масарик, – снабжает нас этика… Демократия есть особое миросозерцание и высшая жизненная норма. Подлинный демократизм чувствует и действует демократически не только в парламенте и в родной общине, но и в кругу своих друзей, в семье, словом, всегда и везде».

Да, времена просвещенного деспотизма – давно прошедшее время истории человечества. Возврат их на политическую арену возможен лишь как проявление исторического атавизма. Вот почему их попытки протолкаться на авансцену политики совпадают обычно с такими явлениями массового зоологического атавизма, как войны, раздирающие и обескровливающие время от времени бедное, свихнувшееся человечество. Война и диктатура также тесно связаны между собой как демократия и мир.

Само слово «диктатор», как уже отмечалось, появилось в эпоху античного мира как обозначение магистрата, назначаемого для концентрации всех сил страны на время, как правило, внешней военной опасности, ставящей перед страной вопрос: быть или не быть? Демократия же, наоборот, требует для своего функционирования нормальных условий мирного времени. К тому же по своему глубочайшему внутреннему существу она означает умиротворение человечества, нахождение для разрешения всех его внутренних споров, распрей и конфликтов нормальных, мирных путей – путей права. Диктатура есть царство силы, демократия есть царство права.

В обществе старого типа есть суверен, это либо наследственный автократ, либо «помазанник собственного дерзновения», диктаторский захватчик власти. Их формальная ликвидация ещё не меняет всего дела коренным образом. В эпоху младенческого существования демократического общества – в переходную эпоху – является обманчивая фикция переноса суверенитета с главы государства на всю многоголовую совокупность бывших подданных, на народ-суверен, на «самодержавный народ». Созревшая, ставшая на ноги демократия отбрасывает это старое понятие, прилипшее к новому словоупотреблению. Она осознает всю абсурдность, всю внутреннюю противоречивость представления о самодержавии всего «человеческого поголовья». Демократия вырабатывает новое понятие, которое гласит: суверенитет права.

Демократия, если она удалась, создает нормальные правовые рамки для дальнейшего развития человечества, несмотря на то, какой бы стремительный темп это развитие не приняло и какие бы глубоко революционные метаморфозы человечество не претерпевало. Демократия означает исключение из истории человечества решение его проблем простым поединком двух насилий. Ни войн внешних, ни войн гражданских не может быть там, где последовательная и развернутая демократия стала законом жизни. Суверенитет права – эта душа демократии – исключает суверенитет самодовлеющего произвола и насилия.

Суверенитет права внутри государства защищает меньшинство против произвола большинства и охраняет известные неотъемлемые права человека и гражданина против всякой тирании, даже тирании «общей воли». Суверенитет права в человеческой семье исключает и современную ревнивую замкнутость государств или наций. Также как организация государственная исключает самоуправство по отношению друг к другу отдельных граждан, межгосударственная правовая организация исключает самоуправные расправы или репрессии одних государств по отношению к другим.

Мы живем еще в эпоху зародышевого бытия демократии. Права индивида, как и права национальных меньшинств, настоящим образом не ограждены ещё нигде. Даже однобокое демократическое право большинства живет в большинстве государств под дамокловым мечом перманентных переворотнических умыслов и притязаний со стороны отдельных котерий[9] и «калифов на час», занимающих «командные высоты» и «ключевые позиции» правительствующего аппарата. Развитие межгосударственной демократии затормозилось на первом же неверном и робком шаге – Лиге Наций, смешавшей с самого начала цели умиротворения человечества с целями увековечения гегемонии победителей в предшествовавшей мировой войне; Лиге, которая тщетно пыталась разрешить неразрешимую задачу – обосновать мировой демократический правопорядок на основе объединения правительств полудемократических, недемократических и антидемократических. Эту Лигу даже не пробовали воскресить путём должной реформы; стали заново строить ООН, включив в его механизм в качестве тормоза veto «больших господ»…

Если так плохо обстоит дело развития демократии вширь, то не менее слабо обстоит дело проникновения демократии вглубь – дело демократического перевоспитания общественности и личности современного человека. Нет внутреннего демократизма без духа самой широкой и благородной терпимости, без подлинного уважения к чужому убеждению. Степень действительного очеловечения взаимных отношений людей измеряется тем, насколько поднялись люди над психологией зоологической вражды друг к другу там, где их разногласия касаются самых существенных проблем жизни, а потому так остры и глубоки, что повелительно диктуют страстную и горячую идейную борьбу.

На заре человечества борьба мнений обязательно переходит в борьбу с помощью рук. Куда более невинную и относительно безвредную форму этой борьбы представляло собой новгородское вече, где большинство должно было не только в буквальном смысле этого слова переголосить, перекричать меньшинство, но и подтвердить свой перевес кулачным боем «стенка на стенку». Доселе человечество умело вносить в этот способ решения общественных вопросов лишь несущественные и далеко не улучшенные внешние варианты, оставляя неизменной саму его основу. Единственным крупным достижением в этом смысле остается решение вопросов чисто символическим «поднятием и опусканием рук».

К сожалению, человечество ещё и доселе проникнуто психологией, соответствующей первобытному рукопашному способу разрешения своих жизненных проблем и конфликтов. Существенным признаком этой психологии является нетерпимость, коренящаяся в духовном деспотизме. Цельность нашего духовного деспотизма, правда, уже подточена современным научным миросозерцанием, подкосившим веру в абсолютные истины и расчистившим дорогу для истинности временной, условной и относительной. Впервые на настоящую высоту ставится этим миросозерцанием уважение к чужому мнению, основанное на признании принципиального равноправия всех попыток осветить новым, доселе неведомым светом все проблемы мысли и жизни.

Головою понять всё это нетрудно, но гораздо труднее проникнуться этим сознанием эмоционально, срастить его со всем своим мироощущением. Человеку, быть может, всего труднее именно здесь стряхнуть с себя «ветхого Адама», для которого всякое противоречие нестерпимо, всякое инакомыслие отвратительно и ненавистно. Прежде за инакомыслие сжигали живых людей; но и теперь ещё предают за это сожжению, иногда публичному, овеществленные мысли – книги. Нередко и теперь излюбленный взгляд у громадного большинства людей быстро застывает в «правоверие», по отношению к которому всякое сомнение – признак позорной слабости, а всякое покушение поколебать его основания – преступление. И ныне ещё преданность своему убеждению автоматически ведёт к издевательскому осмеянию, оскорблению, выставлению на позор всяческого инакомыслия. А ведь известно, что ещё с незапамятных времен существовал своеобразный кодекс рыцарства, требовавший от состязавшихся с оружием в руках глубочайшего уважения друг к другу, высокой лояльности и благородства. Как далеко ещё отстоят наши идейные состязания за разные идеи и разные мировоззрения от такого рыцарственного отношения друг к другу. Как мелки, вульгарны, каким дурным вкусом проникнуты часто наши политические и литературные споры, как неблагородна, нелояльна, к каким низменным чувствам толпы апеллирует часто наша «полемика»! Проявить справедливость к врагу, с признанием отнестись к его сильным сторонам становится в ней оригинальничанием плохого тона, а признание в собственных слабостях – грубой бестактностью. Не демократии, а охлократии, не уровню высшей интеллигентности, а уровню «культурной черни» соответствуют эти нравы, представляющие ублюдочную помесь между прочными навыками духовной тирании прошлого и слабыми проблесками духовной демократии будущего. Наш великий Гоголь по этому поводу когда-то воскликнул: «О, как много в человеке бесчеловечья!»[10]

Христианство когда-то объявило наивысшим грехом хулу на Духа Святого. Дух Святой, когда-то «в виде голубине» воспарявший к небесам, сведён теперь на землю. Нет сверхчеловеческого и внечеловеческого Духа Святого, но есть святыня индивидуального человеческого духа с неисчерпаемым множеством заключенных в нём творческих потенций. Миросозерцание каждого человека есть его «святая святых», перед которым может и должен мысленно снять шапку и человек иного вероисповедания. Издевательство над чужими убеждениями когда-нибудь общественной совестью будет признаваться деянием столь же постыдным, как и грубое кощунство над храмами и алтарями чужих религий. Внутренняя демократизация человечества означает облагоражение взаимных духовных отношений, стряхивание зоологических пережитков с взаимных разногласий, водворение духовного рыцарства в спорах, словом, очеловечение человечества.

Когда произойдет всё это? Вероятно, не ранее, чем будет уничтожено современное классовое строение общества, живущего капиталистическим способом производства. Но из этого не следует, чтобы всякую работу в этом смысле оставалось бы только отложить «на другой день после социальной революции»[11]. Работа в этом смысле неотложна ни на день, ни на минуту. Как классовая борьба не означает обязательно классовой резни, классового погрома и классовой бойни, так и идейная борьба не только не равнозначна словесной грызне, но может только вырождаться в неё в ущерб своей внутренней духовной сущности и содержательности. И если это происходит, то лишь оттого, что внешние демократические формы нашего бытия еще не заполнены в должной степени демократическим содержанием, что у нас ещё нет самого главного – демократического воспитания народа.

Основная задача демократии, как мы видели, по природе своей глубоко пацифистична. Из этого не следует, чтобы демократия в суровых условиях современного буржуазного мира культивировала сантиментальные пацифистские иллюзии. Одно из глубочайших противоречий нашей современной жизни как раз и состоит в том, что дело умиротворения внешнего и внутреннего приходится иногда защищать с оружием в руках. Нарушителя мира и захватчика власти приходится разоружать принудительно, предварительно сломив его сопротивление вооруженной силой. Принципам демократии и пацифизма это нисколько не противоречит. Цель и средства в современной действительности далеко не всегда гомогенны. Из этого обстоятельства, впрочем, проистекают многие затруднения демократии.

XXVI. ЗАТРУДНЕНИЯ ДЕМОКРАТИИ

Карлейль говорил, что «демократия приходит в мир, опоясанная бурей»[12]. И в самом деле, на заре демократии она была преисполнена духом того штурма и натиска, когда ниспровергались троны и алтари, когда, вместе с миром хижинам, провозглашалась война дворцам. Перед демократией, казалось, раскрывались необъятные горизонты. Но вскоре темпы её движения начали замедляться и показывать «затухающую кривую» развития. Она наткнулась наверху на ревнивые межи государственных границ и враждебно выглядывающие оттуда друг на друга национальные суверенитеты, плохо мирящиеся во взаимных отношениях с применениями демократических начал равенства и самоопределения народов. В то же время внизу она наткнулась на бастионы частной собственности, обнесенные рвами, частоколами и проволочными заграждениями современного права. Ограниченная, остановленная, урезанная сверху и снизу демократия стала превращаться в «формальную» демократию. Не имея возможности проникнуть в сокровенные глубины социальной жизни, демократия скользила по её поверхности. В качестве такой «демократии на ущербе» она оказалась вполне по плечу современному самодовольному мещанству, в плену у которого она стала прирученной, одомашненной. Самый термин «демократия» вопреки собственной сущности всё чаще и полнее срастался с эпитетом «буржуазная». А буржуазная демократия внутри государства обернулась империалистической демократией во вне его.

Отсюда и берёт своё начало пренебрежительная трактовка «формальной демократии» в социалистической и коммунистической литературе. При этом не всегда отдают себе ясный отчет в том, что именно критикуют. То есть рекомендуют ли пренебрежение к демократии за то, что она по самому существу своему есть нечто «формальное» и ничем иным быть не может или же критикуют современное состояние демократии за то, что она пока ещё только формальная, то есть однобокая, неполная, фасадная демократия. Это, разумеется, громадная разница. Если мы недовольны только внешним, формальным, поверхностным бытием демократии, то мы тем самым требуем демократии более полной, более глубокой и более всесторонней. В этом случае сами мы – только более последовательные, принципиальные и решительные демократы. Если же острие нашей критики направлено против демократии как таковой, за её, на наш взгляд, формалистическую ограниченность, то мы вступаем обеими ногами на торную дорожку современных антидемократических течений, подрывающих саму веру в демос в пользу той или иной «элиты» – либо расово-арийской, либо националистической, либо пролетарско-коммунистической. Марксизм, к сожалению, не всегда точно разграничивает два эти направления критики формальной демократии и порою стоит одною ногою на одном, другою – на другом пути.

Чисто «формальным» бытием демократии социализм, конечно, удовольствоваться не может. Всякая форма требует соответственного содержания. Бессодержательная форма хоть и недорого стоит, но все же кое-чего стоит. Демократическое содержание, то есть культурная самодеятельность масс, их способность к самоуправлению, к сознательному и планомерному заведыванию всеми своими делами все-таки развивается и растёт легче всего при наличности демократических форм государственности, чем каких-либо иных. Всякая другая форма государственности демократическим развитием народа должна быть взорвана, чтобы расчистить народу дорогу к вступлению в распоряжение своим историческим наследством. Демократическая же форма государственности есть форма, открытая для её заполнения растущим внутренним культурно-историческим демократизмом народа.

Поскольку скелетом, на котором держится демократия, являются представительные учреждения, то само собою понятно, что всякая демократия может лишь более или менее верно и точно отображать, представлять живущий в условиях демократии народ. Но если в зеркалах представительных учреждений отражается малосимпатичная национальная физиономия, то зеркала ли в этом виноваты, и чем помогло бы делу, если б мы вдруг «с досады и печали о камень так хватили их, что только брызги б засверкали»[13]?

Мы не спорим: чисто формальное бытие демократии может производить впечатление какой-то жестокой насмешки, прямого издевательства над реальными нуждами масс. Есть такой анекдот. К ожидающему извозчику подходит франт и говорит: «Извозчик, вы свободны?». «Свободен,– отвечает тот и слышит: Ну, так кричите: да здравствует свобода!» Да, в буржуазном обществе свобода для рабочего может ещё и теперь оказаться свободой умирать с голоду. Да, свобода, равенство, демократия дают человеку известные права, но сами по себе ещё совершенно не гарантируют его от того, как бы то или иное из этих прав не осталось nudum jus[14]. Кроме голого права человеку нужны еще известные материальные условия, без которых использование данного права становится если не вовсе невозможным, то, по крайней мере, весьма проблематичным. Это и значит, что одного формального бытия демократии недостаточно, что кроме него нужны реальные материальные и культурные условия ее полной и достойной реализации. В этом – связь демократии с социализмом, который по отношению к демократии пришёл «не разрушить закон, но исполнить»[15].

Демократическое развитие Европы находится ещё в зародышевом состоянии. В одних государствах демократия ещё вынуждена к сожительству с остатками старой автократии. В других она ещё в цепях оставшейся от абсолютизма старой бюрократической централизации. В третьих несовершеннолетие демократии выразилось в том, что она сама, едва отведав свободы и не зная, что с нею делать, беспомощно бросилась в объятия опекунов – диктаторов, «вождей». Она не везде отделалась от священных прерогатив властных носителей исполнительной власти. И она почти не разделалась с такими же прерогативами священной частной собственности.

Мы только вступаем в эпоху реализации не одной лишь формальной, но и полной, интегральной демократии, которая не ограничится казовой стороной, фасадом, поверхностью политической жизни, а которая внедрится в глубины социального бытия народных масс и станет хозяйственной демократией. От этой интегральной демократии мы ещё далеки. Мы живем в век демократии ущербленной, фасадной, демократии мещанской.

Во внешних международных отношениях демократия вместо оливковой ветви мира не раз демонстрировала старый, заново отточенный штык. Внутри страны вместо «демократии, опоясанной бурею» появилась демократия в шлафроке, мягких туфлях и ночном колпаке. Омещаненная, уравновешенная, умеренная и аккуратная демократия, правда, раздобрела и нагуляла себе красные щеки, но в тоже время отяжелела, утратила былую подвижность и железную мускулатуру; и когда, яко тать в нощи, после Первой мировой войны перед нею появились заражённые инерцией военных настроений новые враги, сильные своею неудержимою «волею к власти», демократия оказалась застигнутой врасплох, растерянной и практически беспомощной. Последовательно, в одной стране за другой – в России, Италии, Германии, Австрии – демократия пала жертвою собственной слабости и нерешительности. Она как будто утратила самую память о своих героических временах, на смену которым пришли времена расслабленности и упадка.

Однако не всегда она оказывалась слепа и ухитрялась проглядеть и проморгать подкрадывающуюся опасность. Порою она ясно её видела. Но ей самой были далеко неясны её пути, и её воля оказывалась расслабленной принципиальными сомнениями. Демократия и твердая власть оказывались как будто исключающими друг друга. Когда-то, когда вся сила государственного аппарата была в распоряжении ненавистных народу врагов демократии, она без колебаний поднимала знамя восстания, прорывала их фронт натиском своих ударных колонн, брала штурмом ключевые позиции и не смущалась их использовать. Теперь, когда аппарат власти целиком или частью был у неё в руках, какой-то паралич поражал её волю, она не решалась пустить его в ход и стать властной демократией. Она пыталась обезоружить врага уступчивостью, сделками, компромиссами, отвлечением от него союзников, дипломатическим его «обволакиванием». А когда и боролась с ним, то слишком часто представляла собою не весьма внушительную картину, характеризуемую народной пословицей: «собака волка дерет, но драть не умеет и отстать не смеет».

Особенно ярко эта черта проявлялась у демократии после Первой мировой войны в её самозащите против заговорщиков слева и справа, против фашистов и коммунистов, почти открыто ставивших себе задачу её низвержения. Демократия ухитрилась усомниться даже в своем праве на активную самозащиту, на борьбу, идущую далее вялого пассивного сопротивления. Ей казалось, что если она отнимет у заговорщиков средства сорганизоваться и построиться в штурмовые колонны, чтобы парализовать ряды демократии газовою атакою клеветы и демагогии, то она тем самым посягнет и на общую сокровищницу свободы, ибо по существу дела свобода возможна лишь как свобода для инакомыслящих, без чего свобода есть пустое слово или мыльный пузырь. Но при этом одного вопроса она себе не поставила. Демократическое равенство всех политических разномыслий может ли само себя отрицать, ставя на равную со всеми ногу даже тех, кто покушается на сам принцип этого равенства, кто хочет свободы только для себя, кто хочет создать «тотальное» однопартийное государство (все равно фашистское, расистское или коммунистическое), отдающее одной партии монополию всей власти и всех политических прав?

Демократическое правительство в общественном сознании стало как бы синонимом слабого и безвластного правительства. И когда от демократии стали требовать сильной власти, а она, хотя и упираясь, стала идти навстречу этому требованию, в ней самой заговорили как бы угрызения демократической совести.

На первый взгляд эти сомнения имеют полную видимость законности. Если спасти демократию можно только недемократическими средствами, то по существу демократические позиции уже сданы, последовательная демократия заменена непоследовательной. «Постники демократии оскоромились». Можно, конечно, изворачиваться, доказывать, что доза скоромного не так велика, чтобы стоило из-за этого поднимать шум. Но эта защита будет всё же походить на самозащиту той простоватой особы, которая хотела слыть девицею и в ответ на указание, что она родила недавно ребенка, возразила, что это не в счёт, ибо ребенок был «совсем-совсем маленький». Но если так, если нет выхода из тупика практической беззащитности демократии против вражеских козней, если её самоподдержание возможно только недемократическими средствами, то демократия сама себя отрицает. Верно ли это? Нет, говорим мы. Ибо неверно, что всякая репрессия, уже потому что она репрессия, недемократична.

Современная демократия часто сама находится во власти сковывающих ее по рукам и ногам иллюзий. Она сама страдает ослабленным зрением и не видит многого из того, что демократическими началами не только допускается, но и требуется. В данном случае защитники демократии часто забывают вот о чем: демократия представляет собою не только совокупность известных прав и вольностей, но и совокупность противолежащих им обязанностей. Лозунг демократии двойной – нет обязанностей без соответствующих прав, но нет и прав без соответствующих им обязанностей. А к числу этих обязанностей принадлежит, прежде всего, обязанность не покушаться на такие же права и вольности других.

Кто ставит себе целью во что бы то ни стало овладеть хоть на секунду большинством, хотя бы в пропорции половины плюс один голос, чтобы затем якобы во имя того же демократического принципа большинством голосов навсегда отменить всякую демократию, тот прибегает к софизму столь грубому, что не требуется больших усилий для его вскрытия и разоблачения. На основе демократических начал демократия отменена быть не может хотя бы уж потому, что демократия не состоит в абсолютном самовластии большинства вообще, а тем более не состоит в деспотизме любого минутного большинства, которое якобы «вправе» отречься от демократических прав и вольностей и за себя, и за будущие поколения в пользу любой касты, партии или одного «вождя».

Выше было отмечено, что пользование демократическими правами и вольностями неразрывно связано с уважением прав и вольностей других. В этом смысле мы имеем право сделать своим девизом, последовательно демократическим девизом такое выражение, как «демократия для демократов!»

Англичане по отношению к демократии остроумно употребляют спортивное выражение «честная игра». Игра или состязание сил, действующих в демократических рамках, должна быть состязанием равным и честным оружием. Не может быть принят в игру или должен быть исключен из неё тот, кто не хочет соблюдать «правила игры», кто хочет для себя тайком, контрабандным порядком сделать исключение из этих правил и внезапно одолеть противника недозволенным приёмом. В спорте такие тайные и внезапные нарушения правил требуют немедленной «дисквалификации». В зависимости от тяжести поступка виновные в нём наказываются запретом принимать участие в состязаниях на более или менее долгий срок или даже навсегда. Кто посмеет сказать, что такое исключение «не демократично» и потому «неспортивно»?

Но судьбы спортивного состязания – сущий пустяк в сравнении с судьбами состязания политических партий в демократическом государстве, где нелояльный финал может оказаться на долгие времена роковым и непоправимым. Охранять нормы здорового функционирования демократических учреждений всеми необходимыми для этого властными мерами есть не только право, но и священная обязанность всякого истинного демократа.

Один клерикал иезуитской школы, отвечая во французской палате депутатов своему критику из демократического лагеря, оправдывал себя такой формулой: «Когда мы у власти, мы требуем от вас для себя свободы во имя ваших принципов; когда же у власти мы, то мы отказываем вам в свободе во имя наших принципов». Согласиться, что такая разница мерок – в порядке вещей, и что демократу, несмотря на её невыгодность, остается только с нею примириться, было бы просто глупостью. Думать, что подобная глупость требуется демократическими принципами, – верх наивности. Не будет ничего недемократического в том, что призывы низвергнуть демократию в демократическом обществе не будут допускаться, а попытки такого низвержения – караться. Вполне естественно, если покушающийся на народовластие объявляется врагом народа со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Правда, демократия может иногда считать покушения на основы своего бытия настолько ничтожными и не заслуживающими внимания, что позволит их авторам говорить, проповедовать и взывать к чему им заблагорассудится. Она может, но отнюдь не обязана терпеть все это. И во всяком случае, заходить в своей снисходительности слишком далеко она не должна. Это не демократический терроризм. Это не духовная тирания. Это только необходимое ограничение прав любого гражданина и любой группы граждан правами всех других.

Пользование демократическими свободами для того, чтобы отнять у народа эти свободы, есть неправое пользование. В запрете такого неправого пользования ничего недемократического быть не может, это только последовательное проведение и оборона демократии. Тайного заговора против демократии достаточно, чтобы устранить его виновников из всех демократических учреждений. Целая партия, умысел которой состоит в лишении других партий демократических прав, раз только этот умысел раскрыт и доказан, может и должна быть обезврежена, разоружена и наказана. Именно последовательный демократизм не только допускает, но даже и требует, чтобы использование демократических прав и вольностей было отнято у тех, кто не признает связанных с ними обязанностей – уважать права и вольности других. Демократия для демократов! Роспуск и раскассирование покушающихся на демократию организаций! Рассуждать иначе было бы совершенно непростительной и самоубийственной мягкотелостью.

Спрашивается, почему же, однако, обученные в школе марксизма и прошедшие все его тонкости, искушённые во всей его диалектике социалистические партии не всегда тверды в решении этого вопроса и часто ломают себе голову над искусственно созданной проблемой: может ли демократия отстоять себя иначе, не прибегая к недемократическим средствам?

Почему? Да потому, что марксизм в понимании иных его сторонников вовсе не предполагает столь же определенного и твердого обязательства – безоговорочно подчиняться «правилам игры» демократии. Но если не обязывать к этому самого себя, мудрено ставить такое обязательство как conditio sine qua non[16]  участия в демократии для других.

Марксизм в настоящее время в громадном большинстве европейских стран, правда, вполне освоился с ролью постоянного защитника демократических учреждений. Но ведь это пока все еще их защита от других, а настоящая защита включает в себя и защиту от самого себя. Не важно, если даже в данный момент такая «защита от самого себя» практического значения не имеет или если говорить о ней, по меньшей мере, преждевременно. Теоретически и логически перескочить через этот вопрос все-таки нельзя: на него надо дать ответ.

На Парижской интернациональной социалистической конференции в августе 1933 года[17], один из представителей современного левого марксистского большинства французской социалистической партии, Жиромский[18], между прочим, заявил: «Мы все согласны в том, что демократию и завоевания демократии следует более чем когда-либо расширять и консолидировать. Но даже и при режиме самой полной демократии рабочий класс не может отказаться от применения средств прямой революционной мощи, от средств прямого действия, вытекающих непосредственно из воли рабочего класса».

Рабочий класс, по Жиромскому, требует, чтобы все другие силы, классы, организации и партии прониклись уважением к всенародной воле, выражаемой во всеобщем, прямом, равном и тайном голосовании, и обязались этой воли не насиловать и ничего ей не навязывать, в то время как один он, пролетариат, от такого обязательства оставался бы свободным. Кому же такое требование может морально импонировать? О последовательном демократизме при этом, конечно, не может быть и речи. И Жиромский во имя марксизма и его заветов остался верен себе, когда голосовал против демократической резолюции Парижской конференции, заявив: «Мы думаем, что не следовало бы отрекаться от той существенно-марксистской концепции, какой является диктатура пролетариата, под предлогом, что большевизм ее окарикатурил».

Но беда не в том, что большевизм плохо, карикатурно диктаторствовал. Чем последовательнее, чем энергичнее, чем всестороннее диктаторствовал бы он, тем было бы хуже для наших личных и общественных прав и свобод. Кто этого не продумал и не прочувствовал – тот изменник демократии. Марксизму Жиромского достаточно воли одного класса, пролетариата, независимо от того, сумела она или не сумела стать в то же время волею большинства, народною волею. Догма диктатуры пролетариата позволяет Жиромскому считать свою позицию единственно марксистской.

Вот почему последовательному демократизму в рамках марксистской догмы бывает так тесно. Вот почему марксистскому социал-демократическому движению приходится то жертвовать своим марксизмом в пользу демократизма, то демократизмом в пользу марксизма. «Две души живут в его груди и одна хочет разлучиться с другой».

XVII. ДЕМОКРАТИЯ И МАРКСИЗМ

Для современного социализма, быть может, нет сейчас задачи настоятельнее, как защита демократии. Случай с Жиромским ставит перед нами вопрос: достаточно ли вооружает социалистов идейно для этой защиты марксизм?

Мы знаем уже, что есть марксизм и марксизм. И мы знаем, что историческая инициатива в деле идеократического погромного действа, направленного против демократических форм и принципов, принадлежит одному из фанатичных и догматичных разночтений марксизма – большевистскому коммунизму. Но это еще была бы беда не столь большой руки, если бы весь небольшевистский марксизм был солидарен в отпоре большевистскому антидемократизму. К сожалению, это не так.

В России, кажется, не было в марксистском лагере более непримиримого и беспощадного идейного противника большевизма, чем основоположник русской социал-демократии Г.В. Плеханов. И всё же на втором съезде Российской социал-демократической партии при обсуждении политической части партийной программы-минимум именно Плеханов начал критиковать чрезмерную, на его взгляд, категоричность формулировок всех основных демократических принципов и требований. Именно Плеханов самым решительным образом заявил, что все демократические формы имеют лишь весьма относительную ценность и должны быть подчинены одному высшему принципу: пользе революции или, конкретнее говоря, интересам всё той же пресловутой диктатуры пролетариата. Он рассуждал приблизительно таким образом: вот мы, социалисты, являемся ревностными сторонниками всеобщего, прямого, равного и тайного избирательного права. Изо всех сил мы добиваемся его, мы требуем его от существующего буржуазного общества, ибо именно всеобщее голосование и даёт нам более всего шансов на победу. Но значит ли это, что мы сами, достигнув власти, будем связаны этим нашим собственным требованием по рукам и ногам? Нисколько ни значит. Может быть, в превратностях судеб переходного революционного времени нам придётся вспомнить о том, как когда-то буржуазия отказывала в избирательном праве пролетариату, и поступить по правилу «долг платежом красен», то есть лишить буржуазию права голоса. Так и во всех прочих вопросах. Выйдет из первых послереволюционных выборов удачный состав народного представительства, тогда, быть может, будет целесообразно превратить первый наш парламент в «Долгий Парламент». Не сумеет на первых порах рабочий класс хорошо использовать своё избирательное право – получится парламент неудачный, тогда, конечно, надо будет, насколько возможно, укоротить дни его жизни, до срока распустить его или даже попросту разогнать. То же и со свободой слова, печати, неприкосновенностью личности и т.п. Сами по себе все эти права и свободы – пустые слова. Всё зависит от того, в чью пользу направлено их функционирование. Ценность их целиком производная и служебная, она всецело измеряется тем, насколько они препятствуют или помогают дальнейшему развитию революции и насколько полезны или вредны её кульминационной форме – утверждению диктатуры пролетариата…[19]

По какому иному рецепту, как не по этому, поступали русские большевики, когда сначала свергали Временное правительство, якобы за то, что оно оттягивает созыв Учредительного собрания и хочет совсем его сорвать, а потом как раз сами его и сорвали; сначала разводили бурную агитацию против восстановления смертной казни, а затем сами обратили её в повседневное «бытовое явление»; сначала клеймили переходный режим за малейшие стеснения свободы слова и печати, а как только получили власть, совершенно уничтожили эту свободу и сделали печатное слово и ораторскую трибуну исключительно своей партийной монополией.

Демократические принципы, права и вольности здесь превращены не более как в какую-то лестницу к завоеванию власти – лестницу, влезши по которой, бывает очень удобно втащить её наверх или просто разломать и сжечь, чтобы никто, кроме «нас», не смог воспользоваться ею. Этому нет другого имени, как правовой нигилизм чистейшей воды.

Здесь мы находимся в самой сердцевине проблемы – соотношении демократии и социализма. Это соотношение может быть понимаемо двояко. С одной точки зрения, социализм есть цель, демократия – средство для достижения этой цели. С другой точки зрения, демократия есть не что иное, как политическая сторона социализма, как неотъемлемая часть общего социалистического идеала. Эти две точки зрения глубоко различны, и надо сделать между ними выбор.

Марксизм, к сожалению, изначально сбивался и доныне сбивается на первую из этих двух точек зрения, и голос Карла Каутского, протестующего против этого, остается «гласом вопиющего в пустыне». Демократия по отношению к социализму, с марксистской точки зрения, есть как бы что-то совершенно особое, для него внешнее и чуждое, но могущее быть «использованным». Демократия – не самостоятельная ценность, а средство, могущее послужить для овладения подлинной ценностью, для завоевания власти.

Но если демократию мы привыкли рассматривать как нечто внешнее для социализма, то тем самым мы приучаемся рассматривать и сам социализм как нечто лежащее совсем в другой плоскости с демократией. Стало быть, нет никакого внутреннего противоречия в представлении себе социализма недемократическим или, осторожнее выражаясь, «адемократическим».

С этим взглядом, как будто неразрывно связавшим себя с марксизмом, пора раз и навсегда покончить. Ибо недемократический социализм вовсе не есть социализм. Это будет квазисоциализм полицейского государства или, выражаясь еще точнее, государственный капитализм. Вынуть из социализма свободу и демократию – значит вынуть из него самую душу и оставить от него только, как выражались наши деды, «трупище околелое», от которого нестерпимо отдает «общим котлом» казармы и каторжными работами смирительного дома.

Марксизм, упершийся в «относительную ценность» свободы и демократии, сниженных до уровня простого «средства» для «завоевания власти», никак не может ни осознать, ни прочувствовать этого до конца. Это мы ясно увидим в «последнем слове» европейского марксизма – «австромарксизме» в лице Отто Бауэра[20] и товарищей. Но первородный грех двусмысленного отношения к демократии совершен не Адлером[21] и Бауэром, не Лениным и не Плехановым. Все они только получили его в наследство от самих отцов научного социализма. Много разыскано было в сочинениях Маркса и Энгельса разных цитат, при свете которых их отношение к демократическим принципам представало перед нами то в том, то в другом свете. Но со времени опубликования сборника писем Энгельса к Эдуарду Бернштейну[22] никаких сомнений более быть не может. Прародителем недоверия к принципам демократии является, несомненно, Энгельс.

Достаточно было Энгельсу заметить, что Бернштейн в оценке текущих событий охотно апеллирует к самому принципу, к самому понятию демократии, чтобы окатить его ушатом холодной воды – развенчанием всякой самостоятельной ценности понятия «политическая демократия». Энгельс авторитетно разъяснил Бернштейну: «Это понятие меняется с изменениями самого «демоса» каждой данной эпохи, и потому не продвигает нас вперед ни на шаг. Что мы утверждаем, так это, на мой взгляд, сводится вот к чему. И пролетариат для овладения политической властью нуждается в демократических формах, но, как и все вообще политические формы, они являются для него только средством. Если же нам теперь стремиться к демократии как к самостоятельной цели, то необходимо опираться на крестьян и на мелких горожан, то есть классы, обречённые на исчезновение, а поскольку они стремятся к искусственному самоподдержанию, то по отношению к пролетариату являются реакционными. Далее не следует забывать, что самой последовательной формой буржуазного господства является именно демократическая республика, которая только на известной стадии достигнутого пролетариатом развития становится для него слишком опасной и которая, однако, как показывает нам пример Франции и Америки, всё еще возможна в качестве чистой формы буржуазного господства. Таким образом, «принцип» либерализма как определенное историческое данное, в сущности, сводится к непоследовательности. Что касается либеральной конституционной монархии, то она является адекватною формой буржуазного господства 1) в начале, когда буржуазия еще не успела покончить с абсолютной монархией и 2) в конце, когда пролетариат делает для неё демократическую республику уже чересчур опасною. И всё же демократическая республика остается всегда конечною формою буржуазного господства – той, при которой ему суждена смерть»[23].

Что же прежде всего бросается в глаза в этой тираде? Да то, что снижение демократии на уровень простого средства берет свое начало всё в той же основной слабости марксизма – в его однобоком индустриоцентризме и вытекающий из него пролетарской исключительности. Из вотума недоверия к крестьянству и городскому «мелкому люду», словом, ко всему трудовому плебсу непролетарского вида вытекает и вотум недоверия к демократии. Согласно Энгельсу, безоговорочная преданность демократии заставит пролетариат коалировать с другими трудовыми слоями, «обреченными на исчезновение, а поскольку они стремятся к искусственному самоподдержанию, то по отношению к пролетариату являются реакционными». Получается, что безоговорочная преданность демократии неминуемо приводит к мелкобуржуазному уклону. Таков источник «адемократизма» Энгельса.

Отсюда соблазн и чисто теоретически приписать демократию к «буржуазному департаменту». Этим, может быть, подсознательным мотивом продиктованы все дальнейшие сбивчивые и двусмысленные рассуждения Энгельса о демократической республике. Их противоречивость бросается в глаза. С одной стороны, «самой последовательной формой буржуазного господства является именно демократическая республика», а потому, невзирая на частичные и временные измены ей со стороны буржуазии, «демократическая республика остается всегда конечною формою буржуазного господства». А с другой стороны, несмотря на это, «и пролетариат для овладения властью нуждается в демократических формах» и более всего нуждается в самой развернутой форме демократии – в демократической республике. Как же это возможно, если интересы буржуазии и пролетариата прямо противоположны?

В истории, правда, бывает «диалектическое» примирение противоположностей: пролетариат исторически заинтересован, например, в максимальном развитии капитализма, а стало быть, и буржуазии как материальной базы собственного численного роста, концентрации и консолидации. Но ведь в демократических формах пролетариат нуждается, по Энгельсу, совсем не в общих интересах развития капиталистического строя, адекватною политическою формой которого принимается республика, а непосредственно в собственных интересах – «для овладения властью», значит для выравнивания из рук буржуазии государственного руля. Каким же образом «самой последовательной», «конечной» формой буржуазного господства является та самая форма, при которой оказывается легче всего переход власти из рук буржуазии в руки ее классового врага?

Уж не подходит ли здесь скорее каламбурное значение слова «конечная форма», то есть та форма, при которой буржуазии – конец? И как же может Энгельс говорить о демократической республике как о вещи сугубо буржуазной, как о «самой последовательной форме буржуазного господства», когда сам же он признает, что она «на известной стадии достигнутого пролетариатом развития становится для буржуазного господства слишком опасною»? Нет, Энгельс был бы гораздо логичнее, если бы типически-буржуазной формой государственного строя признал не демократическую республику, а конституционную монархию. С неё буржуазия, по его собственным словам, начинает, ею же она и кончает.

Стало быть, демократическая республика является не более, как доступная для буржуазии промежуточная форма её господства в период, когда её исторические предшественники – феодализм, дворянство, абсолютизм – уже обезврежены процессом их классово-экономического разложения, а её исторический наследник, пролетариат, ещё безвреден по недостатку, по незаконченности своего классово-экономического сложения. Тяга к демократической республики у буржуазии, с этой точки зрения, является лишь проявлением увлечения инерцией борьбы против старого режима, следствием неосторожной переоценки собственных сил, допущением роскоши логически-последовательного проведения принципа народоправства, который в интересах буржуазии было бы проводить лишь в урезанной, лишь в ущербленной форме.

Пролетариату и вообще трудовой демократии, а не кому-либо иному, выгодно подталкивать увлекаемую силой инерции буржуазию дойти до установления демократической республики. Она может поддаться на это либо в состоянии «запальчивости и раздражения» против своих исторических предшественников, либо под давлением логики вещей, ликвидирующей дотла классы и сословия, пережившие себя и утратившие гибкость и приспособляемость, а потому гибнущие столь катастрофически, что хотя бы частично связывать свою судьбу с их судьбой становится величайшей и дорого обходящейся политической неосторожностью.

Если бы Энгельс так формулировал свою мысль, он избег бы в оценке демократии всякой двусмысленности, и его положения были бы неоспоримы, правда, с одной лишь оговоркою. Он не мог, конечно, предвидеть, что в момент, когда трудовая демократия станет для буржуазии опасной политической конкуренткой, буржуазия не просто вернётся от республики к традиционной монархии, лишь обеспечив себя по-буржуазному «куцей конституцией», но будет нуждаться в гораздо более «твёрдой», в чисто диктаториальной власти, которая из прошлого республиканско-демократического периода позаимствует демагогические приемы общения с массами. Иными словами, Энгельс не мог предвидеть современного мирового фашизма как специфической формы превентивной войны буржуазии против своего исторического наследника.

С этою поправкой, непредвиденно внесенной Историею, положения Энгельса могли бы войти в железный инвентарь социалистической идеологии. Причём из них совершенно улетучился бы привкус обесценения развёрнутых форм политической демократии ссылкой на их мифическую принадлежность к аксессуарам «буржуазного господства». Да, буржуазия может некоторое время в некоторых странах господствовать и при весьма развернутой демократии – но не благодаря этой развернутости, а несмотря на неё. Безоговорочно же и без страха перед естественными последствиями развернутая демократия нужна лишь демократии трудовой.



[1] Чуть изменённая цитата из Евангелия от Иоанна, 19, 24.

[2] Веблен, Торстейн Бунде (1857-1929) – американский экономист и социолог, основоположник институционального направления в экономической теории.

[3] Система находившихся под управлением Ордена иезуитов «редукций» (индейских резерваций) на части территории современных Парагвая, Аргентины и Бразилии, существовала с начала XVII в. до 1758 г. и пользовалась широкой автономией в системе испанских колониальных владений. В редукциях практиковалось коллективное возделывание земли, сосредоточение произведённой продукции в общинных складах и распределение её среди населения.

[4] «Братья Карамазовы», часть вторая, книга пятая, V.

[5] Конференции «Большой тройки» (И. Сталин, Ф.Д. Рузвельт, У. Черчилль) в Тегеране (28 ноября – 1 декабря 1943 г.) и Ялте (4 – 11 февраля 1945 г.), где были достигнуты договорённости о послевоенном разделе Европы.

[6] Евангелие от Иоанна, 1, 1.

[7] Гёте, Иоганн В. Фауст, часть первая.

[8] Масарик, Томаш Гарриг (1850-1939) – чешский политик, социолог и философ, первый президент Чехословацкой республики (1918-1935). Интересно, что название главы XXVI книги Чернова совпадает с названием статьи Масарика 1913 г. Точный источник цитат, приводимых В. Черновым, установить не удалось, но эти идеи высказывались Т.Г. Масариком в таких его работах, как «Новая Европа: Славянская точка зрения» (1918), «Советская Россия и мы» (1920), «Мировая революция: в годы войны и на войне 1914-1918» (1925), в речи «К десятой годовщине образования республики» (1928).

[9] Котерия (от фр. coterie) – сплочённая группа лиц, преследующих своекорыстные цели; в средние века – отряд наёмников.

[10] В повести «Шинель».

[11] Аллюзия на известную одноименную брошюру К. Каутского.

[12] В главе 5 книги «Французская революция: История» (1837). Эту же фразу Карлейля цитирует А. Блок в статье «Интеллигенция и революция».

[13] Парафраз заключительных строк басни И.А. Крылова «Мартышка и очки».

[14] Голое (в смысле «пустое») право (лат.).

[15] Слова Христа в Нагорной проповеди (Матф., 5, 17).

[16] Непременное условие (лат.).

[17] Последний из форумов Рабочего социалистического интернационала. Конференция проходила 21-25.08.1933, в ней участвовали 142 делегата, представлявших 36 партий из 30 стран. Она была посвящена вопросам стратегии и тактики международного рабочего движения в эпоху фашисткой реакции, в том числе возможности создания «единого рабочего фронта» с коммунистами. На последний вопрос был дан отрицательный ответ.

[18] Жиромский, Жан (1890-1975) – деятель французского рабочего движения. В межвоенный период лидер левого течения в СФИО «Социалистическая борьба» (с 1926), во второй половине 1930-х сторонник «органического единства» социалистов и коммунистов. С 1945 член ФКП, отошёл от активной политической деятельности после августа 1968.

[19] См. II съезд РСДРП. Июль – август 1903 года. Протоколы. – М.: Госполитиздат, 1959. – С. 181-182.

[20] Бауэр, Отто (1881-1938) – деятель австрийского социал-демократического движения, один из теоретиков «автромарксизма». Занимал (не без влияния своего друга, лидера Загранделегации РСДРП Ф. Дана) двусмысленную позицию в отношении Советской России, признавая социалистические элементы в политике компартии и возможность демократической эволюции советского режима.

[21] Адлер, Фридрих (Фриц) (1879-1960) – деятель австрийского социал-демократического движения, в 1924-1940 секретарь Исполкома Рабочего социалистического интернационала.

[22] См. «Архив К. Маркса и Ф. Энгельса». – Кн. 1. – М.: Госиздат, 1924. – С.287-400.

[23] Письмо Э. Бернштейну 24 марта 1884 г. – Там же. – С. 356 (То же: Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. – Т. 36. – С. 112-113).

← Назад