Владимир КАРДАИЛ На редутах критического марксизма. Обзор юбилейного № 2(91)-2016 журнала Альтернативы

6 октября 2017 - samoch

Журналу «Альтернативы» – теоретическому и общественно-политическому журналу левого толка – в минувшем году исполнилось 25 лет, с чем мы его и поздравляем, внимательно прочитав его юбилейный № 2-2016. Его редколлегия – все, как на подбор, учёные-обществоведы, много лет разрабатывающие острые темы и в своей методологии придерживающиеся критического марксизма. Как пишет в предисловии гл. редактор А. Бузгалин, их главная задача – «диалектическое сопряжение теории и практики, взятых в их единстве».

Социал-демократам это импонирует – некоторые из нас тоже относят себя к критическим марксистам, но не все. Вызывает вопросы ощутимый крен журнала в сторону апологетики того строя, который возник в нашей стране после кровавой узурпации власти большевиками в результате переворота, начавшегося со взятия Зимнего в октябре 1917 и закончившегося разгоном Учредительного собрания в январе 1918. Пойдя на такой шаг, новая власть от имени диктатуры пролетариата – на деле обернувшейся единоличной диктатурой, державшейся на аппарате подавления, – предприняла тупиковую попытку строительства «социализма» на базе тотально огосударствлённой собственности.

Не претендуя на подробный разбор затрагиваемых политэкономических и социологических проблем, разберём некоторые спорные положения части статей юбилейного номера, публиковавшихся в журнале на протяжении четверти века. Пройдёмся по отдельным статьям номера[1].

Бузгалин А.В., д.э.н. «Капитал»-XXI. Пролегомены (Основные разработки постсоветской школы критического марксизма в области методологии и теории политэкономии позднего капитализма), с. 8-41.

Номер открывается этой статьёй. Её полный вариант опубликован в «Вестнике МГУ» в 2016. Автор характеризует методологию и политэкономию позднего капитализма как «опыт восхождения от абстрактного к конкретному». Заметим сразу, что опыт этот с «поздним капитализмом» сильно затянулся. И нигде я не нашёл указания на нечто существенное: Россия не прошла стадии развитого капитализма, зато в журнале регулярно публикуются статьи о достижениях «реального социализма». Капиталистические отношения в сегодняшней России рассматриваются в плане общей критики капитализма без осуждения закрепившейся у власти корпорации силовиков, чиновников и бандитов (далее КСЧБ). Надеемся, что такая власть сама падёт, постатейно доказав правоту критического марксизма?

Декларируя следование традициям критического советского марксизма, автор рассматривает явления «позднего капитализма», перешедшего, по Ленину (!) «в качественно новое состояние» [2]. Однако советский марксизм вслед за дореволюционным постоянно декларировал «загнивание» капитализма и неспособность преодолевать кризисы. Его эволюцию представляли как процесс умирания, а могильщиком объявили пролетариат.  «Загнивание» это длится второй век, вступили в эпоху уже постиндустриального развития, но конца этому способу производства пока не видно. Соответственно, в русле постсоветского марксизма, хотя и критического, современные наши учёные мужи не могут заново пересмотреть классификацию чрезмерно затянувшихся «стадий загнивания», а уж тем более согласиться на то, что у России единственный выход на сегодня – отделаться от узурпированной власти, заведшей страну в тупик, и пройти через означенную выше стадию. Ошибка основоположников «марксизма-ленинизма» принципиальна: они слишком рано, объявили капиталистический способ производства отмирающим, а авторы журнала на все лады иллюстрируют это затянувшееся «умирание» в соответствующих категориях.

Автор упоминает НЭП как одно из «трансформационных состояний», пример многоукладной экономики, но воздерживается от его характеристики как магистрального пути модернизации, прерванного волей диктатора, который счёл экстенсивный путь более подходящим для милитаристского рывка. На этом пути страну поджидал неминуемый крах с потерей темпов и проигрышем в технологическом соревновании с Западом.

Прекрасно разбираясь в явлениях неравномерности развития, автор и большинство его сподвижников не всегда соотносят эти явления с состоянием и задачами марксистских исследований в разных странах и регионах. Это приводит к глубоким ошибкам политического характера. Так, редколлегия журнала «Альтернативы» в полном составе поддержала аннексию Крыма и правильное, с их точки зрения восстание сепаратистов в Донбассе – т.е. фактически стала на сторону рецидива имперскости нынешней российской преступной власти[3]. Последнее спровоцировало возврат военного противостояния Россия – Запад на новом витке спирали, не менее опасном, чем предыдущий. Об этом обстоятельстве авторы «Альтернатив» почему-то не говорят, для них важнее критика экономического империализма, борьба с рыночным фундаментализмом и неолиберализмом. Вообще, атаку не рынок они ведут с упорством, достойным лучшего применения, не признавая то, что рынок – явление саморегулирующееся, с ним без толку бороться, он сам отомрёт в довольно отдалённые времена, когда подтянутся (если успеют до возможного самоуничтожения цивилизации) отсталые, голодные и обезвоженные регионы планеты.

Здесь проглядывает ещё одна методологическая ошибка «критических марксистов». Сочтя систему реального социализма положительным опытом человечества, эдаким прорывом в будущее, они игнорируют – скорее, не признают – прерывание капиталистического развития России с 1917 (переход к военному коммунизму) по 1991 (смена уклада с казарменной и якобы обобществлённой экономики на рыночную). Возобновление рынка, таким образом, означало шанс на дальнейшее развитие – и не в сторону «полупериферийного капитализма» (о котором давно пишет А. Бузгалин), а в сторону интенсивного развития с использованием новых технологий и полновесных – иностранных и внутренних – инвестиций. Воспользовалась этим шансом Россия? Нет, она пошла, благодаря усилиям КСЧБ, в сторону «паразитического», «загнивающего» и «умирающего» капитализма, т.е. империализма по определению Ленина. А развитые капстраны, тем временем, идут дальше, имея основой более высокие стадии социального государства и совершенно другие проблемы – не менее драматичные, впрочем, чем путинское барахтанье в болоте.

Начало ХХ в. автор статьи именует «первым исторически этапом развития позднего капитализма». Сегодня, сотню лет спустя, на подходе масса развивающихся стран, развитие которых никак не форсировать – как к ним применить термин «поздний капитализм»? У них тот же этап или другой? А Россию с её 2% мирового ВВП куда отнести, к тому же «первому этапу» из-за прерывания на сто лет или попытаемся быстро догнать? Например, насущную и бесспорную необходимость отказа от сырьевой зависимости можно ли рассматривать как борьбу за развитие капитализма в России? Для Бузгалина это не интересная постановка вопроса.

Если считать попытку сталинской форсированной индустриализации за псевдосоциалистический эксперимент, то последний, напротив, не углубил кризис капиталистического способа производства, а, скорее, укрепил его в многолетнем соревновании систем, технологий, социального обустройства и пр. За социализм выдаётся государственное регулирование экономики, которое в условиях тоталитаризма ничего общего с социализмом не имеет, поскольку последний не мыслим при подчинении личности государственно-бюрократическому молоху, её порабощении, избиении интеллигенции, подавления творческого начала и инициативы.

«Второй исторически этап» продолжающего-таки загнивать капитализма автор характеризует падением роли денег, социализацией экономики, формированием ТНК и неолиберальной глобализацией. Академик А.Д. Сахаров подходил к этому процессу с другой стороны, имея в виду соревнование двух систем: он говорил об их конвергенции, имея в виду социализацию капитализма и – как мы теперь понимаем – обращение стран «развитого социализма» к рынку, т.е. капитализацию социализма. Для нас важно, говоря о возможности ускоренного развития при отказе от нынешнего авторитарного управления, не впасть в экономический фетишизм и не терять социальную составляющую при осуществлении необходимых – и многажды запоздалых – реформ.

Автор статьи уделяет особое внимание рассмотрению творческого потенциала человека, выступая против «орыночнивания» сферы культуры в условиях «идеологического наступления неолиберальной идеологии». По его мнению, насколько я понимаю, происходит смыкание надстройки (в т.ч сферы культуры, образования и науки) с базовыми понятиями воспроизводства капитала. Однако нам сегодня важно освобождение творческих профессий от манипулирования со стороны власти, что является существенным тормозом развития капитализма. Но такого вывода автор статьи не делает, для него более существенна двойственность «интеллигенции, которая, с одной стороны (…), прислуживает капиталу, а с другой – противостоит ему (…), иногда возвышаясь до роли лидеров антикапиталистической борьбы».

Отказ А. Бузгалина от открытой критики путинизма, возможно, объясняется одобрением практики государственно-монополистического капитализма, которая, на его взгляд, успешно готовит общество к переходу к коммунистическим преобразованиям в некоем отдалённом будущем. Отсюда его невнимание к плачевному состоянию малого и среднего бизнеса, призванного нормально вытянуть страну из нищего состояния при богатейших в мире ресурсах.

Булавка-Бузгалина Л.А., д.филос.н. Разотчуждение как конкретно-всеобщая основа истории и культуры СССР, с. 42-63.

Статья – отличный пример продолжения советских традиций в обществоведческих изысканиях. Автор вводит в обращение термин разотчуждение для обозначения социального творчества масс после совершённой социалистической (?) революции. При этом, естественно, проглядывают три периода: 1) 20-е годы, когда это творчество пошло в рост; 2) периода сталинизма,  названного автором «патриархально-теологической (я бы сказал «тиранической» – В.К.) модификацией социализма» (называемой многими исследователями «госкапом» – В.К.); 3) периода «реального социализма», представленного в анализе разных видов «соцреализма» периода кровавой диктатуры и последовавших – в основном, в период оттепели – новаторских поисков.

По первому и второму периодам заметим, что, как и у остальных теоретиков, публикующихся в журнале «Альтернатива», под революцией 1917 подразумевается октябрьский контрреволюционный – относительно буржуазно-демократической революции февраля 1917 – переворот. Именно в результате оного произошла гражданская война – варварское «омовение кровью» всего общества, избиение и исход интеллигенции – основного носителя культуры. А потом – после ленинского эксперимента с НЭПом – произошло повторное сворачивание бизнеса, заклание курицы, нёсшей золотые яйца, насильственная модернизация экономики и угнетение социальной сферы. Про это в статье ни гу-гу, идёт нахваливание освобождённого творчества 20-х гг. и «правильного» (в отличие от сталинского), соцреализма.

У автора находятся добрые слова в адрес большевиков за то, что они, «в отличие от большинства интеллигенции, не испугались» (!) противоречия «между объективной необходимостью вовлечения широких масс в процессы социальных преобразований и отсутствием у них необходимого для этого культурного потенциала». О том, что интеллигенцию гнали из страны, оставшихся истребляли, лишили прав, загнали в ГУЛАГ – молчок. В заслугу им привычно поставлена ликвидация неграмотности, для чего большевистский «прорыв» был вовсе не обязателен – это было во всех развивающихся странах и, конечно, в программе нормального капиталистического развития России, шедшего приличными темпами до 1914. Отринув «буржуазную культуру», начали с пустого места.

За произошедшее (империалистическая война, интервенция, гражданская война) коммунизм – автор цитирует Г. Уэллса – ответственности не несёт. Под коммунизмом английский писатель понимал тогдашнюю «революционную» практику – на деле, повторяем, контрреволюционную относительно февраля 1917. Эта его сентенция, высказанная в серии статей 1920 г. «Россия во мгле» внутренне противоречива. Большевики именно несут ответственность за претворение лозунга превращения империалистической бойни в гражданскую, за претензии построить «новое общество» – с властью пролетариата по К. Марксу, – что на том этапе развития оказалось попыткой с негодными средствами.

Социальное творчество – т.е. разотчуждение – автор объявляет сущностью социализма, которого, заметим мы, не было, поскольку, как показала практика, он не может существовать без свободы (в том числе и частной инициативы), защиты прав человека и без демократии – компетентной и ответственной. По её мнению, процесс самореализации человека начался немедленно после тотального огосударствления собственности.

По второму периоду. Сталинизм – не сразу, а концу 20-х, когда началось удушение НЭПа, насильственная коллективизация – с голодомором начала 30-х, расставил все точки над ё, развязав свирепую эксплуатацию и избиение народов под предлогом «усиления классовой борьбы». Опять же, какой это социализм? Попытка обмануть пролетариат и левую интеллигенцию за рубежом, которая, естественно, закончилась крахом: к началу 50-х о репрессиях, рабстве и нищете знал уже весь мир.

Эту брошюру (Москва. Политиздат, 1973. Художник Н.Н. Симагин. – Спасибо, Симагин!) я купил в московском книжном магазине году в 1975 г. – в самый разгар «серединного периода первого этапа» тогдашнего застоя, когда уже понимал, что с «поступью социализма» что-то было не так. На книжной полке она у меня стояла, естественно, боком… – В.К..

По третьему периоду. Достижения свободного творчества ограничились периодом «оттепели» и последовавшими работами «шестидесятников», проповедовавших, по сути, демократический социализм. Система показала полную неспособность к внедрению новых технологий, продолжив практику экстенсивного развития, а в искусстве вернулась к подавлению творчества.

Попытки разотчуждения, пользуясь термином автора, на деле представляли собой попытки самореализации нескольких «потерянных поколений», последнее из которых, выросшее в годы застоя и воспитанное на творчестве «шестидесятников», успело принять участие в опрокидывании вконец одряхлевшего «реального социализма» – увы, проворонив наступление реакции после демократической революции 1991 и новый экономический и социальный застой. Об этом у автора тоже ни слова. А было бы неплохо поговорить о разотчуждении в уже обрыдлый донельзя период всевластия упомянутой выше корпорации, которая является не чем иным, как прокладкой между двумя очередными попытками демократизации: 1991 – и той, которая, надеемся, произойдёт в не далёкое время. Интересно было бы проследить рудименты советского типа мышления, советской культуры и проявления благословенного автором социального творчества в условиях авторитарного режима. Однако до этого не доходит, поскольку автор привязывает свои изыскания к традиционному – от К. Маркса – пониманию отчуждения как культурного преодоления капитализма.

Иллюстрация: автор утверждает: «за процессом разотчуждения стоит процесс перехода действительности (…) из «царства необходимости» в «царство свободы», причём разворачивающийся в хронотипе настоящего (здесь и сейчас)». (Выделено автором статьи – В.К.) Но ни один означенный этап для этого не подходит, т.к. социализма, на поверку, не было, однако подходит нынешний этап «здесь и сейчас» – опять же как одна из сторон его необходимого преодоления. Т.е. автор сделала зигзаг с реверсом и, минуя факт тяжких провалов в экономике, культуре, науке, технике и т.п. в советский период, ринулась в «царство свободы». Тут-то на пути у разотчуждения и встал сегодняшний режим, по-своему людоедский, подавляющий свободу, инициативу и творчество, реакционную суть которого нашим учёным из журнала «Альтернативы» вскрывать по каким-то причинам не особо хочется.

Вместо этого автор проводит сравнение просто соцреализма (рождение новой внеклассовой культуры – «всемирное достояние», по мысли автора) – удачные образцы которого, на мой взгляд, являются модернистскими подвижками означенного 1-го этапа – и его «превращённых форм» «казённого соцреализма», утверждавшего патриархальность («иерархия, мифология, ритуальность» и пр.), проявившиеся во 2-й этап и унаследованные официальной политикой КПСС в последующем. Но и здесь не удержаться от параллелей с нашим временем, когда официальная идеология узурпированной власти поставила себе на службу самое действенное средство «промывания мозгов» – ТВ (ранее таковым было кино), а также всю ту же патриархальность («духовные скрепы», православная мифология, ритуалы…).

Выводы, которые делает автор, соответствующие. Так, сущность советской культуры, по её мнению, заключается в преодолении конкретно-исторических форм отчуждения, т.е. «в самом акте разотчуждения». Последнее, в свою очередь она объявляет идеальным и провозглашает: «советская культура есть идеальное советской системы» (выделено автором – В.К.). На мой взгляд, это было чисто материальное отражение (с одной стороны) и отторжение (с другой) командно-административной системы казарменного «социализма». Забавен вывод о роли противоречий как предпосылок «возникновения и развития советской культуры», для которой «опасны не противоречия, а их неразрешённость». Но при чём здесь культура, если этот постулат годится для  любого общественного явления и обустройства во все времена? Наконец, торжественно провозглашён «идеал советской культуры», который кроется «не столько в понятии “свобода” сколько в понятии “освобождение” от всех форм отчуждения, в том числе порождённых советской реальностью». То есть, главное было не в свободе, а в её хотении. Как в советском анекдоте про «железный занавес»: «Эх, опять в Париж хочу!» – «А ты что, там был?» – «Нет, уже хотел».

Саввас Михаил (Греция). Диалектика в переходную эпоху[4], с. 64-74.

Греция – родина диалектики, автор рассуждает на эту тему с полным знанием дела, поддержав К. Маркса в его опрометчивой периодизации капитализма, который якобы уже при жизни почти достиг своего апогея и был готов «к началу своего длительного угасания» в связи с «появлением пролетариата в качестве революционного класса». Как видим, будучи главой партии, позиционирующей себя как «крайне левая», М. Саввас стоит с А. Бузгалиным на одинаковой «пролегомене». С моей точке зрения, пролетариат с самого начала надо было не ориентировать на революционное насилие, а рассматривать его как индикатор и провозвестник появления социального государства, защищающего интересы трудящихся. Лживый тезис о «гегемоне» стоил народам моря крови – по факту демагогии, которой обставляли диктаторы минувшего века (Гитлер,  Сталин – у обоих партий назывались рабочими – НСДАП и поначалу РСДРП(б), – Мао Дзэдун, Пол Пот и пр.) свои кровавые режимы.

Вызывает также недоумение постановка вопроса о мире, который «разрывается на части своими собственными противоречиями», к тому же «неразрешимыми», в одну кучу сваливаются проблемы разных стран, находящихся явно на разных ступенях развития: Балканы, Боливия, Ирак, «оккупированная» (?)[5] Палестина. Напомним, что в последние десятилетия западные левые сделали много – из лучших, конечно, побуждений – неоправданно для поддержки исламских террористов, представляя их как движение «униженных и оскорблённых». Традиционные симпатии к ним левых (вкупе со всеми антисемитами!) являются преступным анахронизмом, оставшимся от сталинско-брежневских времён.

Сталинизм – который автор, кстати, преждевременно объявил «более не существующим», –  осуждается за «дискредитацию диалектики». Уточним: Сталин дискредитировал не диалектику, которую он демагогически использовал как метода, а само понятие «социализм».

Автор обрушивается на фиктивный капитал как «фетиш в последней инстанции» – и правильно, однако удар направляется дальше – на «новую эру глобализации», которая, по его мнению, является «просто глобализацией всех противоречий капиталистической системы до точки взрыва». Именно это, на его взгляд, приводит к варварским войнам на периферии, терроризму, «“долгой войне”, ложно представляемой империализмом как “столкновение цивилизаций”». Вопрос, какое место в этой схеме занимает Россия с её консерватизмом и новоявленной имперскостью, пока не занимает ни автора статьи (напомним, она датируется 2006 г.), ни редколлегию журнала «Альтернативы». Важно лишь марксово «предчувствие революции» полуторавековой давности.

Хотя, ставя вопрос о борьбе (опустим эпитет «революционной»), автор, конечно, прав, только я тут же набросал список, против чего нам, левым, надо бы отчаянно биться сегодня:

– «дамоклова меча» самоуничтожения в ядерной войне, на грань которой нас вновь поставил российский режим КСЧБ;

– милитаризации и нерационального использования ресурсов, в т.ч. человеческих;

– неэкологической экономики;

– антисоциальной политики и т.д., – читатель без труда дополнит это список.

Ссылаясь на К. Маркса, который полагал, что систематический кризис глобального капитализма «вдолбит диалектику» во все головы, автор делает неожиданный вывод: «угроза» создания «новой, страшной Империи» отрезвит всех, кто ранее считал, что они «смогут изменить мир без революции». Да здравствует революционная война? Вопрос «на засыпку»: с применением ядерных бомб? Помнится, об этом мечтал Мао, а вот Троцкий, наверное, всё-таки задумался бы над такой перспективой, если бы дожил до времени изобретения атомной и водородной бомб. Ниже автор сравнивает ум Троцкого, бодавшегося с «отцом народов» и со сталинской бюрократией, с умом Ленина – и здесь мы, пожалуй, согласимся: вряд ли Троцкий, будь его воля, к примеру, отменил бы НЭП.

Забавно представлено созревание диалектического метода: «Она [диалектика] берёт начало (…) со становлением первого классового общества в Др. Греции, она созревает с переходом к последней антагонистической форме классового общества, капитализму, и она принимает научную форму при переходе по ту сторону капитализма в бесклассовое общество: мировой коммунизм». Возникает вопрос, а нельзя ли с научной формой определиться немного пораньше, не дожидаясь «мировой революции»? Ведь неравномерность развития стран и регионов на земшаре, подтягивание отсталых стран к уровню развитых – займет довольно долгое время, может, и не один век в условиях «загнивающего» рыночного капитализма, как же мы будем без научного метода? Или автор полагает, что возможно построение коммунизма в отдельно взятой стране? Спасибо, уже проходили.

Далее следуют рассуждения о логике исторического развития, представленной в «Капитале». Диалектический переход и есть революция, однако уместно спросить: а эволюция разве не есть тот же диалектический переход? Ведь не обязательно вызывать социальный взрыв – или его ждать, – чтобы такой переход осуществить.

Спасибо за осуждение сталинизма и его катастрофического наследия в виде «жуткой трёхчленки “истмат – диамат – марксизм-ленинизм”». Однако одновременно автор представляет систему кредитования в духе Маркса, который видел в кредиторах «рыцарей наживы», – а мы поспорим, потому что помним о плане Маршалла в послевоенных Германии и Японии, которые поднялись настолько, что их экономика по сей день успешно конкурирует с американской. И зачем тут изобретать велосипед, если подобный план на наших глазах, увы, не был применён в России сразу после распада СССР. Глядишь, сегодняшнего безобразия со стагнацией и противостояния со всем цивилизованным миром и не было бы...

А вот мысль о том, что существует явление «эклектического подбирания частичек и кусочков его [Гегеля] для того, чтобы придать “диалектический” оттенок бесцветной политической риторике», мне нравится именно в связи с предметом разговора. Ведь многие авторы журнала «Альтернативы», получившие учёные степени в советское время, страдают начётничеством, не будучи в состоянии даже оценить всю реакционность существующего в России режима, обеспечившего себе «продолжение банкета», совершив агрессию против Украины.

В целом статья интересна попыткой автора диалектически осмыслить – с троцкистских позиций – изменения в левой идеологии, произошедшие после «неожиданного краха» СССР.

Славин Б.Ф., д.филос.н. Ещё раз о марксистском понимании истории, с 92-104.

Отталкиваясь от факта крушения «реального социализма», автор ставит вопрос о «неправильном», «псевдонаучном» марксизме, который не смог ни предвидеть, ни объяснить произошедшее, и «правильном», т.е. научном, который способен это сделать. Напоминает, что история – это развитие производительной деятельности, создающей не только вещи и товары, но и самого человека. Тем самым марксизм отрицает религиозные догматы о божественном творении человека. Не лишним было для нас и напоминание о неправоверном предложении Л. Фейербаха заменить религию атеизмом, поскольку, как заметили в ответ классики, атеизм сам является «негативным признанием бога». Это, наверное, отчасти объясняет провал 70-летнего насаждения атеизма при советской власти при одновременном культе новоявленных коммунистических божков. Приводятся слова Маркса о религии: «вздох угнетённой твари, сердце бессердечного мира» (К. Маркс, Ф. Энгельс. Собр. соч. Т.1, с.122), – который считал, что только ликвидация социальных антагонизмов, угнетения и принижения людей может создать реальные условия отмирания религии.

Читатель здесь может сделать вывод о том, что вера в высшую силу некоего «верховного разума» снимает ответственность людей за происходящее в любых обществах – в т.ч. и находящихся под архаичными и нерациональными формами правления. Перекидывая мостик к путинскому  авторитарному режиму, становится понятно, почему он так вцепился в поддержку РПЦ: для удержания узурпированной власти и манипулирования массовым сознанием проповедуется консерватизм и продолжаются попытки оболванивания людей, начиная со школы, куда уже дорвались священники, а в вузах получили прописку богословские лженауки. Вывод: российской левой оппозиции (в которую, по факту, не входят пропутинские Справедливая Россия и КПРФ) необходимо противодействовать таким попыткам и защищать идею научного просвещения населения – прежде всего, при получении общего, специального и высшего образования.

Однако статья автора носит сугубо теоретический характер, практически безотносительный к режиму КСЧП, упомянутому в начале нашего разбора. Он только замечает, что реставрация буржуазных отношений в России породила «невиданную ранее социальную поляризацию, отчуждение и обнищание людей». Это, в свою очередь ставит вопрос об отношении к той смене экономического уклада, которая произошла у нас в начале 90-х. Б. Славин, как и А. Бузгалин, считает, что с крушением СССР произошла реставрация капитализма, регресс, и что по-прежнему главными акторами истории являются буржуа и пролетарии, а капиталистические отношения себя исчерпали. Подобный взгляд мешает нашим известным учёным-марксистам перейти на социал-демократические позиции. С точки зрения последних, регрессом была реставрация империи, проведённая большевиками в результате переворота (октябрь 1917 – январь 1918), в наиболее худшем и кровавом виде: в виде тоталитарной диктатуры, стоившей России едва ли не сотни миллионов жертв[6]. Соответственно, приходится признать правоту тех эсдеков, которые считали, что ленинский расчёт на мировую революцию (мол, начнём, а Европа подтянется) был ошибочным. И вместо попытки построения социализма в отсталой стране России следовало пройти этап развитого капитализма. Таким образом, демократическая революция 1991 является продолжением Февральской революции и является по своему характеру буржуазно-демократической, а не реставрацией.

Б. Славин от таких умозаключений далёк, он по-прежнему считает их оппортунистическими, ссылаясь на ленинские уроки борьбы с оппортунизмом более чем вековой давности: «С высоты XXI в. – пишет он, – хорошо видно, что на самом деле «иллюзией» оказались многие оппортунистические суждения самого Бернштейна, а не теоретические выводы Маркса об исторической необходимости пролетарских [!] революций, произошедших, как известно, за последние полтора века во многих странах мира [!!!]». Что тут скажешь? «Упрямец плывёт по опасной реке…»

Смолин О.Н., д.филос.н. Революция: опыт философского анализа, с 105-129.

Для выработки современного взгляда на феномен революции автор использует разработанный им метод политико-ситуационного анализа, что позволило ему сделать «нетривиальный вывод о характере отечественного политического процесса», подтверждающего «справедливость гегелевского замечания: истина рождается как ересь и умирает как предрассудок». Актуальность темы несомненна. Автор даёт разбор разных вопросов, в частности, чем, по сути, было изменение экономического уклада в начале 90-х – революцией, контрреволюцией (реставрацией) или чем-то ещё? При этом отлично представлены (или проглядывают) противоречия по каждому тезису произошедшего: применение «шоковой терапии», обвальный – и несправедливый – характер приватизации, кровавые эпизоды 1-й и 2-й Чеченских войн, незавершённость топонимических преобразований (Петербург оказался Ленинградской области, Екатеринбург – в Свердловской). Строительство новых храмов как иллюстрация показной религиозности новой номенклатуры странно выглядит на фоне продолжающегося разрушения старинных церквушек – недовзорванных, добавим, в своё время стараниями «крепких мужиков» шурыгиных.

Автор полемизирует с британским политологом Ричардом Саквой, который определил события 1985-1991 в Восточной Европе и СССР как «антиреволюция», принципиальная оппозиция революционному процессу[7]. «Бархатная» форма таких революций, на его взгляд, объясняется их бюрократическим (!) характером. Он приводит, в частности, аргумент о том, что в тезисе о снятии противоположности между реформами и революцией «такая противоположность в качестве абсолютной существовала лишь в головах революционеров-догматиков, тогда как в реальной жизни реформы нередко перерастали в революцию и практически всегда её сопровождали». К тому же модернизация и призыв к «возвращению в цивилизацию» в новейших революциях всегда стоит на повестке дня, «но не за счёт более быстрого развития системы, а путём кардинального изменения типа общественного развития». Добавим, что это редко удаётся с налёту, с одного раза – в силу политэкономической и социальной отсталости обществ, подвигнутых на преобразования, недостаточности суммарного потенциала пассионариев для опрокидывания довлеющих архетипов. Автор иронизирует над лидерами западных стран, пытавшимися военным путём навести демократические порядки в Югославии, Афганистане и Ираке. «Трудно быть богом», – предупреждали о противоречивости логики «прогрессоров» бр. Стругацкие ещё в начале 60-х.

О. Смолин в целом не возражает политологу Г. Сатарову, написавшему ещё в 2001, что «общество, которое не умеет вовремя осуществить эволюцию, заслуживает революции», и что у нас произошла «великая буржуазная российская революция». Тогда же этот известный политолог спрогнозировал новые революционные события ввиду её незавершённости. Мы с этим не можем не согласиться и делаем вывод: реакция, наступившая вслед за революцией 1991 в силу совершённой узурпации власти означенной корпорацией чревата дополнительными усилиями пассионариев для её «доведения до ума» – то есть до установления в стране ответственной и компетентной демократии.

Нельзя не поддержать вывод автора о том, что «эффект маятника» при Путине оттянул страну к своеобразной «конвергенции» радикально-либеральной экономической политики и авторитаризма – т.е., несмотря на «социал-империалистическую риторику» (по моему определению[8]), означает сдвиг не влево, а вправо. Такая негативная конвергенция объединяет на достижения, но пороки минувших периодов (советского и либеральных реформ).

Представляя революцию как всеобщий конфликт, автор объяснил развал СССР не «западными происками», как нудит официальная пропаганда, а закономерным для советского времени обострением межнациональных конфликтов. Сопутствующий «великодержавный сепаратизм» вылился в стремление «отделиться от более крупного государственного образования, одновременно пресекая подобные тенденции со стороны этнических меньшинств на собственной территории». При этом интегральным конфликтом стала «борьба не между социалистическими и рыночными» тенденциями, но между сторонниками различных моделей рынка (промышленной и торгово-криминальной». И точный вывод, соответствующий нашим представлениям о корпоративном характере нынешней власти: «“бандитский капитализм” был побеждён государственно-криминальным».

В главе «Революция как аномия» автор отмечает, что для таких периодов характерно крушение прежнего правового порядка и становление новой системы ценностей, сопровождаемое эффектом социопатии. Тем не менее, революция 1991 отличается от большевистской тем, что вместо новой системы ценностей левого радикализма она предложила возврат к буржуазной. На мой взгляд, этому не стоит удивляться, если считать Октябрьский переворот реакционным, а 1991 – продолжением Февраля 1917. Однако автор прав, указав на то, что сопровождавшие процесс СМИ и официальные лица «поразительным образом сочетали призывы к соблюдению христианских заповедей (…) с пропагандой прямо противоположных ценностей, утверждая, что в криминальном характере новейшего российского капитала нет ничего плохого», – дескать, настало время первичного накопления капитала. Всё это происходило на нашей памяти под бодрую канонаду криминальных разборок. Ваучерная форма приватизации использовалась как основной механизм отказа от тотального огосударствления собственности и стала венцом беспредела, поскольку дело вылилось в фактическое расхищение народного достояния.

Таким образом, свобода и демократия приобрели в глазах большинства негативную окраску. И если с отказом от тупикового «реального социализма» массы видели шанс для частной инициативы и свободного развития экономики, то дальнейшие события показали, что в выигрыше оказалась ничтожно малая часть людей, приобщившихся к власти и использовавших её – как и ранее при «социализме» – к потребностям живота своего. «Результаты революции, – констатирует автор, – сплошь и рядом бывают неожиданными даже для революционных вождей, более того, противоположны первоначальным лозунгам. (…) Критикуя старую бюрократию и рекламируя бизнесменов как носителей будущего процветания, российская революционная власть быстро превратила “олигархов” и чиновничество в главную опору, породив глубокую апатию и разочарование…»

Такое скорое разочарование в результатах Демократической революции автор объясняет именно отсутствием привлекательной модернизационной идеологии (в отличие от коммунистических революций по М. Джиласу). И здесь мы вспомним, тот недоброй памяти либеральный вираж, который совершили бывшие сторонники «Демократической платформы в КПСС», которые поначалу позиционировали себя как социал-демократы, но скоро – буквально в 1990 – перешли на либеральную платформу[9], оголив фронт социал-демократии и тем самым, возможно, предопределив последовавший распад партии эсдеков, призванной дать обществу социал-демократическую альтернативу.

Дзарасов С.С., д.э.н. Власть и демократия в России, с. 130-147.

Светлой памяти Салтан Сафарбиевич Дзарасов был, в отличие от наших учёных-обществоведов, авторов «Альтернатив», последовательным социал-демократом. В статье, написанной в 2010, он тоже проводит анализ произошедших революционных изменений. Его отношение к революции 1917 было такое: по итогам это был отказ от капитализма, однако утвердившаяся тогда диктатура пролетариата «с самого начала содержала вирус перерождения в диктатуру личной власти» – сталинскую деспотию. Добрым словом помянуты оппозиционные Сталину группы – левая троцкистская, правая бухаринская, марксистско-ленинская платформа М. Рютина, которые отстаивали внутрипартийную демократию, не учтя, правда, что за неё надо было стоять и в общенародном масштабе. Упомянута «хрущёвская оттепель», движение диссидентов в брежнёвское время, отряд молодых интеллектуалов, принявший живое участие в перестройке. Напомнил, что горбачёвская перестройка проводилась под лозунгом «больше социализма».

Однако реформы в постсоветском государстве, – пишет автор, – «были осуществлены с точностью до наоборот. Все усилия реформаторов были переключены на отказ от завоеваний социалистического периода, захват общественной собственности». Реальная власть оказалась у партии, «представляющей интересы олигархического капитала», которая не собирается её «уступать никому из имитирующих демократию партий». И далее: «разбогатевшая прослойка общества заинтересована теперь не в обеспечении прав и свобод граждан, не в их участии в делах общества, а в том, чтобы демократические институты выполняли охранные функции».

Проводя параллель со свёртыванием НЭПа и гибельной коллективизацией, автор указывает на плачевные последствия неолиберального курса – не случайно идут разговоры о модернизации экономики. «Не оправдались расчёты на то, что переход от плановой к рыночной экономике, – пишет С. Дзарасов, – поднимет её на новый уровень научно-технического прогресса. Произошло прямо противоположное – научно-техническая деградация». Добавим от себя, что нынешний режим привёл страну в состояние застоя именно потому, что олигархическая модель периферийного капитализма стала препятствием на пути дальнейших экономических реформ, поскольку не состоялись следующие необходимые для нормального развития вещи: 1) диверсификация экономики, уход от наполнения бюджета за счёт продажи нефтегазовых ресурсов; 2) становление полновластного демократического строя, обеспечивающего, по формуле Е. Ясина, свободу предпринимательства, конкуренцию и верховенство права; 3) соответственно, свобода выборов, отладка системы сменяемой власти, ликвидация коррупции, реформа (коренная) силовых и правоохранительных органов; 4) возможно, пересмотр итогов приватизации, возвращение (уже хотя бы частичное) тех сбережений, которые сгинули с началом «шоковой терапии» в 1992; 5) приобщение России к сообществу европейских демократических государств, рынку новых технологий и мировых инвестиций, мировому разделению труда и т.д.

В отношении демократии, – пишет автор, – «нынешний политический режим мало отличается от советского. Как не было возможности сменить КПСС тогда, так и теперь нет». Нынешние «бонзы» окопались у власти «так глубоко, что теперь их демократическим путём сдвинуть с места невозможно. (…) «Мы ещё не знаем, – с горечью добавляет профессор, – какие испытания готовит нам судьба, если не создадим требуемый механизм реального воздействия граждан на власть».

А вот прямая аллюзия на психику «нацлидера», из книги психолога А. Адлера «Понять природу человека»: страсть к власти, внешне воспринимаемая как сила, на деле бывает подсознательным сокрытием слабости человека, чувства собственной неполноценности, нуждающейся в компенсации. И хрестоматийное: «каким бы добродетельным ни был человек, если он даже оказался у власти не по своей воле, скорее рано, чем поздно, под её воздействием он непременно подвергнется порче». Вот почему, не устаёт напоминать Интернет, в западных конституциях чётко указан возможный срок нахождения президента в должности, который не пересматривается. Вспомним наши дёргания то с 4 годов на 6, то мухляж с возможностью третьего срока после перерыва, ставший возможным из-за нелепой оговорки в неряшливой Конституции 1993. Эта азиатчина насколько психологически неграмотна, настолько и преступна. Между тем, напоминает С. Дзарасов, конституция США существует 250 лет, а у нас за 75 лет конституционного развития (1918-1993) она «принималась» 5 раз.

Российские традиции авторитарного правления подталкивают вечных, как плесень, подвизал у трона всячески оберегать верховного «благодетеля», будь то И. Грозный (замордованные жители Москвы отряжали делегацию в Александровскую слободу, чтобы вернуть душегуба к правлению) или немощный Брежнев, которого престарелые старцы из Политбюро уговаривали продолжить «номенклатурный банкет». Однако нас более всего трогает нынешнее положение вещей, С.С. Дзарасова уже нет с нами, но он как в воду глядел: нацлидера, дискредитировавшего себя бесчисленное число раз, элита силовиков, чиновников и бандитов, повредившая головы в непрестанной подковёрной грызне, уговаривает и прочит оставаться у кормила и дальше, до конца, до «дурной бесконечности».

Колганов А.И., д.э.н. Альтернативы есть: «Экономика для человека»-2016 (цели и средства стратегии опережающего развития», с 148-168.

В предложениях, которые высказывает автор по развитию экономики современной России много рационального, одна беда: они безадресные. В предисловии к статье он говорит, что Россия «скатывается на периферию мирового хозяйства, попав в финансовую и технологическую зависимость от более развитых держав». Короче было бы сказать: став сырьевой державой с её 2% мирового ВВП. Тов. Колганов предлагает альтернативу: либо сохранять модель зависимого полупериферийного капитализма, либо вырваться на просторы опережающего развития. Последнее возможно, по его мнению, при отказе от «разрушающего воздействия капиталистической системы на благополучие человеческого общества и на среду обитания человека». Опережающее развитие опирается на стратегию, «синтезирующую принципы свободы, справедливости и солидарности во имя прогресса» – то есть, на социал-демократические принципы. С этими идеями (на основе совместных с А. Бузгалиным разработок) автор  выходил на Московский экономический форум 2016.

Начинает автор «за здравие», за диалог Запада и Востока, хотя в Отечестве хватает «мракобесов, «проповедующих изоляционизм вместо суверенитета, превосходство русского мира вместо диалога культур, власть Государя, а не граждан». Не удержусь добавить: «… религиозный «опиум» вместо научного мировоззрения».

Однако автор тут же расставляет «реперные точки» некоей геополитической схемы, говоря о возникновении новых протоимперий, претензиях «истэблишмента ряда стран НАТО» на контроль над миром, о «восстании периферий». Видимо, поиск мирных решений для международных конфликтов в мире, чреватом распространением ОМП, и наличие его у некоторых полоумных лидеров на новом витке истории, автора не очень заботят, несмотря на приверженность означенным социал-демократическим принципам. Более того, автор привычно взваливает вину за военные конфликты в Югославии и на Украине, как и в советское время (а ведь четверть века с тех пор минуло), на упомянутый «истэблишмент». Читай: не М. Милошевич развязал бойню на Балканах, собирая «Сербский мир», и не Путин развязал бойню на Украине, собирая «Русский мир», а пресловутые «поджигатели» с их хвалёной развитой демократией[10]!

В качестве альтернативы изоляционизму А. Колганов предлагает опереться на «друзей», учившихся в наших вузах, что несколько настораживает, поскольку училась у нас в большинстве своём молодёжь из стран 3-го мира. Если вспомнить, что мы сами рухнули до состояния «полупериферийного капитализма», то получается, нам предстоит формировать некий новый «интернационал» на обочине магистрального развития цивилизации. И это, по выражению автора, «вряд ли будет приветствовать» упомянутый коварный истэблишмент. Это определённо не совпадает с изысканиями нынешней российской власти по созданию «консервативного интернационала», хотя частично и пересекается. «Дружба народов может снова стать лозунгом реальной геополитики», – провозглашает автор. А мы возразим: дружба не бывает самоцелью, она зависит от притягательности личности, а какая у нас притягательность во внешнеполитическом плане? Пресс-секретарь президента постоянно «не в курсе», министр иностранных дел прямо-таки окосел от постоянного вранья (и курева, по слухам), а представитель РФ Сафронков с его деланно мрачной и сытой физиономией – разражается подворотной бранью прямо посреди благородного собрания СБ ООН[11]. Дружбу не купишь, она производное от миролюбивой политики, сотрудничества и развития собственной экономики – по каждому из этих пунктов у нас провал.

Автор призывает к социализации экономики и прямо указывает, что в провальном хозяйственном курсе виноваты «власти предержащие», осуществляющие «своего рода “негативную конвергенцию” консерватизма и либерализма. Однако дальше констатации того, что «гегемония олигархов и бюрократии» правит бал в стране, где проповедуется «средневековое мракобесие», автор не идёт, аккуратно останавливаясь каждый раз перед обвинением КСЧБ в узурпировании власти.

Итак, необходима новая ориентация экономики, создание системы, в которой «справедливость будет стимулом, а не тормозом роста (…) инноваций, обеспечивающих человеческое развитие». При этом, – отмечает А. Колганов, и с ним нельзя не согласиться, – экономика должна быть экологической, социально ориентированной и направленной на материальные и духовные потребности человека. Однако далее автор, минуя проблему политического перехода к такой экономике, ­– а для этого надо разобраться с людоедской властью, второй век почти без передыху мучающей российское общество, – начинает рассуждать на предмет как следует распоряжаться государственными ресурсами, чтобы добиться нужной ориентации экономики. То есть делить шкуру неубитого медведя, да простят меня защитники природы за такое выражение.

И я понимаю, почему. Говоря об инвестициях и инновациях (новых технологиях), нужно было бы задаться вопросом, где эти технологии взять? Не изобретать же велосипеды, перейдя к автаркии. Правильно, на Западе. А с Западом у автора с советских времён, видимо, сохранились непримиримые отношения. Поэтому в своих предложениях по должному распределению государственного бюджета он на «коварный зарубеж» не ориентируется. Он не говорит об участии в международном распределении труда, о сотрудничестве, создании региональных экономических зон и свободном рынке. Он предлагает «рациональное распределение», в частности, добывать деньги из резервов налогообложения, брать их у богатых. Мощное налогообложение имеют западноевропейские страны, которые автор всё-таки приводит в пример, ту же Скандинавию. Однако это высокоразвитые страны, страны другого уровня благосостояния, до которого нам пока невообразимо далеко, поскольку «рентный капитализм», застывший во дворе, не предполагает никакого развития, модернизация при нём невозможна. Опять всё упирается во власть КСЧБ.

Автор предлагает много хорошего: поднимать значение и престиж гражданского общества, отказаться от политического манипулирования – кто же это от него добром откажется? – и т.п. В числе прочего – «последовательное вытеснение… капиталистического производства и развитие “демократии корней травы”, самоорганизации граждан и самоуправления». То есть предлагает вытеснение рынка? Минуя стадию высокого развития? Которая вполне возможна, если отказаться от бездарного грабительского хозяйствования и коррупции.

Но и на этот аргумент у А. Колганова есть блистательная заготовка: «это большое заблуждение, – успокаивает он нас, – думать, что социально ориентированное развитие могут позволить себе только богатые страны». Дескать, обойдёмся без дружного подъёма уровня жизни, а может даже и без устранения проворовавшейся до чёртиков власти. Напротив, из его требования «расширения пределов и методов государственного и общественного вмешательства», чем путинские воротилы вовсю раз и занимаются, следует, что эта власть льёт воду на… социалистическую мельницу в понимании наших глубоко и далеко мыслящих учёных-обществоведов.

Честно говоря, в моих рассуждениях есть слабое звено, если вспомнить картину модного художника Васи Ложкина «Колбасы на всех не хватит». Даже если мы поднимем производство при наших богатейших природных ресурсах и обеспечим приличный уровень жизни населению,

всё равно далее придётся заботиться о беднейших народах региона и Земли в целом – иначе какие же мы социалисты? То есть помогать развитию периферийных стран, поднимать их благополучие… Однако, по некоторым расчётам, земных ресурсов для всеобщего достойного уровня потребления не достаточно. Во всяком случае,  эту проблему необходимо иметь в виду на будущее. В настоящем же никто из нас (за исключением, может быть, некоторых горе-теоретиков) не намерен вязнуть и далее в консервативно-популистском болоте, полагая, что он полезный для отдалённой коммунистической перспективы.

 

Букреев В.В., д.э.н., Рудык Э.Н., д.э.н. Реиндустриализация[12] на основе социализации собственности – императив возрождения российской экономики, с. 169-184.

Статья, основанная на материалах доклада на II Петербургском экономическом конгрессе «Новое производство для новой экономики» 22.03.2106, представляет собой точку зрения учёных радетелей государственной безопасности, обращающихся к власти (бездарной и дискредитировавшей себя по всем азимутам) и одновременно взывающих к гражданской активности помочь госконтролю в условиях… наведённой холодной войны и угрозы горячей?

При этом всю тяжесть создавшегося положения авторы прекрасно понимают и описывают, – это как бы «за упокой». «За здравие», однако, они с налёту отвергают «воспеваемый либералами свободный рынок», чреватый «социальным дарвинизмом», а также – по факту ­– вынужденное «ручное управление в “явном” или “теневом” исполнении». Приватизация осуждается, хотя – со всеми оговорками о несправедливой и грабительской «прихватизации» начала 90-х – без неё никак нельзя представить приобщение к рынку, поскольку отрицается даже смешанная экономика.

Авторы справедливо констатируют, что «ни одна из декларированных приоритетных целей приватизации не была достигнута» и… делают вывод, что пошли не туда, надо было идти перпендикулярно – в сторону от рыночной экономики? Не решена проблема инвестиций, сетуют они и буквально через строчку говорят об угрозе «усиления экспансии иностранного капитала». То есть, доктора наук, не моргнув глазом, игнорируют опыт мощнейшего подъёма экономики, совершённого послевоенной Германией и Японией именно при помощи иностранных инвестиций – а что это, как не экспансия капитала? – и зарубежных новейших технологий. Конечно, подобное возможно при мирном сотрудничестве и союзе с развитыми демократическими государствами, каковое в схемах докторов не предусмотрено. Но «влез в болото, – как говорил один из героев Шолом-Алейхема, – полезай дальше».

А дальше авторы клянут системный характер коррупции, почему-то опираясь на цитаты заместителя председателя правительства Д. Рогозина 20-летней давности (!), когда он топал ногами по поводу «изменников Родины», и на недавние (2016) его же грозные заявления против коррупционеров которые бегут за границу. Заметим, что для «учёной оппозиции», к которой авторы статьи, видимо, себя причисляют, ссылаться на «авторитет» человека, рьяно работающего на российский ВПК и ничего фактически не сделавшего для ликвидации коррупции даже в его епархии, одновременно и странно, и симптоматично. Однако все шары попадают в лузы при дальнейшем чтении, когда достаётся и известным специалистам по цветным революциям, и виновникам санкций, и тем российским владельцам частного капитала, которые почему-то не желают проводить реиндустриализацию.

Выход из многолетней пробуксовки экономики авторы видят в национализации, т.е. деприватизации важнейших сфер народного хозяйства – это сомнению не подлежит, но они уточняют: речь идёт  «не о примитивной концентрации собственности в руках государства, а о её социализации на демократической основе». Возразим. Во-первых, для «демократической основы» следует категорически ставить вопрос о скорейшем отстранении от власти КСЧБ, иначе ни о какой модернизации и общественном контроле не может идти и речи. Во-вторых, призывая к масштабной национализации, наши доктора наук занимаются изобретением деревянного велосипеда вместо изучения мирового опыта. Например, в Великобритании (как и во Франции) в 1945-1951 была проведена национализация в силу необходимости послевоенного восстановления экономики. Напротив, при М. Тэтчер в 1979-1987 проводилась приватизация, по итогам которой повысилась эффективность производства, и этот опыт использовался в других странах. То есть, не существует универсальных схем в этой части: каждая страна в разные периоды может применять и «социалистический» рычаг в отношении производственной (отраслевой и пр.) собственности, и «либеральный». А решать вопрос об эффективности того или иного шага должно правительство по ситуации – естественно, в демократических условиях. Здесь нельзя не согласиться с последней посылкой авторов: нынешние вершители реформ являются «самозваной “элитой” – властью “худших” по деловым и этическим качествам».

Шевченко В.Н., д.филос.н. Социализм с китайской спецификой: опыт марксистского анализа.

Статья является, по сути, апологетикой «китайского пути». Прочтя пропагандистскую (!) брошюру «XVIII Всекитайский съезд КПК. Китайская мечта и мир» (издано в Пекине в 2013), автор приходит в восторг от «превосходного идеологического документа», передающего «правдивую информацию о Китае из первых рук». «КНР действительно социалистическая страна», – заявляет он, – поскольку «вера в марксизм, социализм и коммунизм является политической душой китайских коммунистов».

Всякие разговоры о том, что на деле в Китае капитализм, а социалистическая фразеология – не более чем пропаганда, автор не признаёт, забывая о том, что китайская многоукладная экономика стала творческим развитием нашего НЭПа, – от какового Сталин в своё время «провидчески» отказался[13], сделав ставку на экстенсивное развитие в стремлении выиграть военное противостояние со «враждебным окружением» за счёт якобы неограниченных природных и людских ресурсов.

Более того, автор «забыл» (а, может, и не знал) о том, что социализма без демократии, разделения властей и прочих цивилизационных атрибутов не существует. Ни национал-социализм в Германии 1933-1945, ни «реальный социализм» в СССР до 1991, ни пресловутый «чучхе» Сев. Кореи, ни «боливарианский социализм» в Венесуэле и пр. социализмом не являются. Всё это примеры тоталитарных, расистских и авторитарных режимов с бюрократическим управлением «избранных», осуществляющих деспотическую власть вопреки интересам социума. Временные успехи на пути такого, якобы социалистического, строительства не должны вводить никого в заблуждение – а ведь вводили: нацисты «строили автобаны», сталинисты проводили живодёрную «индустриализацию» на базе людоедской коллективизации, нищая Куба успешно (некоторое время) экспортировала свою модель «революции», а Китай уже вошёл в ряд богатейших держав, если судить по величине золотого запаса.

Другой стези у китайцев, по мнению автора, не было, как и у России, которую, якобы, тоже ожидал тупик периферийного капитализма. Вот обе – каждая в своё время – и двинулись по воле вождей по благословенному «социалистическому» пути.

Итак, автору импонирует, что страна выбрала не «зависимый и отсталый капитализм», а предприняла «успешную попытку соединения формационного и цивилизационного подхода». То есть, будучи по формации «социалистической», она устремлена к цивилизованному будущему. К чему она устремлена – сие не известно, Восток дело тонкое, однако что-то мне подсказывает, что Китай ожидает своя перестройка, отказ от псевдокоммунистического бюрократического правления и осуждение КПК за совершённые бесчисленные кровавые преступления в течение многих лет правления.

На этом можно было бы разбор и закончить, если бы далее автор не стал углубляться в теоретическо-геополитические дебри. Так, англосаксонская цивилизация, «стремящаяся к мировому господству» противостоит остальному человечеству; удел других империй (это каких же? одна Россия и осталась) – периферия, а противостоят такому безобразию  марксизмы «с национальной спецификой». Вводится понятие «исторической правоты», подтверждённое «огромным позитивным опытом Китая». России (после 1991) угрожало «новое полуколониальное состояние», но, хвала господу, она сделала важные шаги «по восстановлению своего суверенитета и права на выбор собственного пути развития». Имеется в виду беспардонное и подлое в отношении соседей поведение? Положительно отмечена «идея левоконсервативного синтеза, когда консервативные и левые, социалистические идеи и взгляды всё больше находят общий язык», – то есть приветствуется популистское оболванивание населения и насаждение российской разновидности консерватизма, заключающегося в удержании захваченной самым беспардонным путём власти. Может, тут-то и пригодится «богатый опыт строительства социализма с китайской спецификой».

Думается, автору не хватило после прочтения указанной брошюры ознакомиться хотя бы в интернете, а лучше поговорить лично с кем-либо из представителей китайской оппозиции, из тех, кто, как писал поэт, «пять раз друзьями похороненный, пять раз гестапо провороненный, то гримированный, то в тюрьмах ломанный, то вновь иголкой в стог оброненный…»[14]

Краус Тамаш, д.и.н. (Венгрия). Трансформации в постсоветском пространстве: к проблеме исторической интерпретации уроков смены общественного строя, с. 248-257[15].

Автор выступает в защиту марксовой теории общественных формаций против упрощённого «бинарного» мышления (демократия – диктатура, рыночная – государственная экономики и пр.), наступившего после крушения «социалистической системы» в начале 90-х. Тогда творцами истории стали называться бывшие оппозиционные группы, а негативные следствия смены экономического уклада «будто бы не относятся к “сущности” смены общественного строя и являются своего рода стихийным бедствием».  Автор поддерживает идеи Ю Хабермаса, который утверждал, что условием и содержанием смены строя оставалась идея «догоняющей революции» (как в сталинское время), а на самом деле речь шла о полупериферийном вхождении в систему мировой экономики. На примере Венгрии он показывает, как левая и правая элитные группировки играют на ложной альтернативе: догнать Запад или вернуться к сословно-авторитарному режиму. Причём, если социал-либералы у власти делают акцент на глобальных ценностях свободного рынка и мультикультурности, то национал-консерваторы, оказавшись у руля, напирают на свой национализм. «О выходе из Европы, – замечает автор, – размышляют только крайне правые» с их «национальным капитализмом».

Буржуазная демократия, восторжествовавшая в Восточной Европе, по мысли автора, послужила прикрытием для частнособственнического присвоения госсобственности, при этом «страны “первого мира” сумели освободиться от политического и экономического конкурента, что повлияло на мировой процесс накопления капитала».

Автор показывает, как на процесс приобщения к европейским ценностям – идущий, добавим, с разной скоростью ввиду неравномерного развития – повлиял своеобразный «разрыв», пришедшийся на десятилетия государственного (реального) социализма. В разных регионах (Чехия и Словения, прибалтийско-польско-венгерско-хорватский, русско-украинско-белорусский, балканский – куда автор относит и Словакию) он проходил по-разному, но везде был период (1945-1989) доминирующей роли госсобственности. Таким образом, смена общественного строя  нужна была для ликвидации этого типа собственности. Попытки рабочего самоуправления в Венгрии в 1919 и 1956 были подавлены, а польская «Солидарность», выступавшая в 80-х за рабочее самоуправление, была окончательно разгромлена силами, «“присягнувшими на верность” буржуазной частной собственности».

Интересно, что «при новом капитализме обобществление госсобственности было конституционно запрещено», – это несколько противоречит возможности манёвра, о котором я писал в отзыве на статью В. Букреева и Э. Рудыка. Автор считает, что государственному социализму для его выживания при «объективной неспособности полупериферии конкурировать со странами “первого мира”» было необходимо новое измерение: ­ реальное обобществление госсобственности (т.е рабочее самоуправление!), на что номенклатурная бюрократия не пошла «под знаком “социалистического догоняющего развития”. Позже та же элита эту собственность приватизировала. Произошло это после того как к концу 80-х группировки либералов и националистов, выступавшие в союзе, поняли 3 вещи: 1) идею обобществления не поддерживают на Западе; 2) приватизация упраздняет организационную и идеологическую надстройку; 3) реставрацию капиталистического строя следует проводить под лозунгами свободы и демократии, хотя дело свелось в экономическому и социальному обездоливанию подавляющего большинства.

При этом автор указывает на ряд закономерностей. Так, чем слабее были буржуазно-демократические традиции в странах Восточной Европы, тем реальнее срабатывала опасность утверждения авторитарных структур, которые подавляют оппозицию, а государство становится не социальным и не общенародным, а простым сборщиком налогов. Процесс смены строя «происходит под знаком самых диких националистических и/либеральных идеологий», довлеют церковно-религиозные и националистические доктрины, идёт «реабилитация этнического мышления», создаются расистские национальные мифы – ну, прямо в зеркало глядимся…

Делаем вывод: социал-демократы вместе с другими левыми движениями должны противодействовать означенным антигуманным тенденциям и искать выход из того полупериферийного болота, в котором завязли многие страны Восточной Европы, через интенсивное развитие и утверждение социального государства.

Аитова Г.Ш., к.филос.н. Социокультурные и исторические смыслы справедливости: российский контекст, с.292-303.

Автор припоминает жгучий тезис Л.К. Науменко[16]: «Один из самых отвратительных продуктов позорного авантюризма рыночных реформ – выжигание идеи социальной справедливости и оболгание идеи патриотизма». Первое злодейство затирает провозглашённое в Конституции социальное государство, второе – говорит о беззастенчивом использовании официозом патриотизма, этого классического «последнего прибежища негодяев». Нельзя не покивать головой и в ответ на сентенцию автора о том, что огромное количество сегодняшних проблем «парадоксальным образом  возвращают нас к прошлому, как к вновь повторяющимся вызовам и нерешённым задачам».

Имея своим предметом справедливость, автор разводит понятия «социокультурная эволюция» (социокультура) и «история» как самосознание человека. Происходит откат исторического прогресса человечества, примером чего является реставрация капитализма в России. И здесь, в свете всего вышесказанного в данных аннотациях, становится понятна её позиция. Прекращённые процессы «оттепели» 50-60-х гг., брежневский застой, отказ от перехода к демократическому социализму, продолжение барахтанья в болоте – это был бы не откат, а что-то ещё – тогда что же? Автор утверждает, что вся цивилизация силами каждого отдельного человека (?) ищет выход «из кризиса истории». Отсюда миссия отдельного человека: он может осуществить прорыв из «современного мира отчуждения в мир истории – наряду со всей Россией, которой предстоит отделаться от «общинно-патерналистских черт собственной социокультуры».

Далее следует снятое с потолка утверждение, что «цивилизация отвергает императив справедливость как движущую силу исторического развития», поскольку не прислушалась к Ф. Энгельсу, который считал представление о ней «идеологизированным выражением экономических отношений либо с их консервативной, либо с их революционной стороны» (из работы Энгельса «К Жилищному вопросу», см. в интернете, курсив мой – В.К.). Тут же констатируется, что «справедливость в стихиях социума превращается в идеологическую защиту тех или иных общественных интересов». Что-то мне трудно представить, как в ответ на антикоррупционные предъявления Фонда борьбы с коррупцией наворовавшиеся до рвоты высокопоставленные фигуранты вдруг прибегают к категории «справедливость». Хотя некоторые социалисты утверждают, что «справедливость – это лишь то, что в данный момент в данном обществе считается справедливым», т.е. она относительна (Б.Ю. Кагарлицкий).

И вообще, считает автор, начитавшаяся А.А. Зиновьева, вопрос о справедливости в России неразрешим, поскольку универсальный коммунизм у нас побеждён коммунальностью (далее она говорит о традиционализме), а на месте ожидаемой рыночной экономики цветёт буйство всяческих негативных явлений и бандитизма. Может, спокойнее надо, может, просто, повторяю, пройти период развитого капитализма – и всё сложится? Конечно, если мы преодолеем власть КСЧБ – корпорации силовиков, чиновников и бандитов.

Автор ставит вопрос иначе: «Не с крахом ли СССР связано буйство нашей коммунальной социокультуры и её наиболее негативных и преступных проявлений?» Получается, народ у нас такой, но мы-то понимаем, читатель, что ответ кроется в «славных» деяниях КСЧБ. Но что с корпорации возьмёшь – это прозвучало бы, как у Виктора Кина: «Нахал, оставьте!» Не менее смешно сетование о том, что «в советском обществе не был до конца доведён исторический проект нового человека». Погибло столько лучших людей «братской семьи народов», – что та же порядочность, культура была у нас затронута на генетическом уровне. Как её восстановить? Но на тебе – среди наших обществоведов ещё раздаются толки о «новом человеке». И автор из лучших побуждений сетует на то, что сегодня в «буйстве негативных сторон российской социокультуры в полной мере проявилась неспособность российского народа оказать гражданское сопротивление актам несправедливости и социального унижения».

Тем не менее, из рассуждений автора об иждивенческих настроениях населения, привычном расчёте на патернализм, проглядывает возможность решения проблемы справедливости через освобождение частной инициативы, – однако Г. Аитова придерживается прямо противоположной точки зрения поиска альтернативы капиталистическому развитию. Но сегодня выход видится в том, чтобы освободить малый и средний бизнес от коррупционного давления. Что при этом происходит, мы уже видели в самом начале 90-х, когда люди – и весьма грамотные – ринулись зарабатывать, проявляя частную инициативу. Подъём этот у нас на глазах был сбит бандитизмом, от которого никто не защитил, потом милицейскими (теперь полицейскими) поборами, привычным явлением чиновников-взяточников, потом заявили свои «права» ФСБ и другие структуры. Так оно по сей день и продолжается.

Говоря о проблеме справедливого распределения ресурсов, автор отмечает негативную роль… пространства. Но пространство есть и в США, и в Канаде, и в Австралии, и даже в Дании с её Гренландией. Плохому танцору ноги мешают? Мешает, по мнению автора, внедрение  «разрушительных, а не созидательных элементов западной (?) цивилизации». То есть, не наша азиатчина во власти мешает, которая производит эти разрушительные элементы и сдерживает развитие, а пресловутое европейство…

Состояние «цивилизационной безысходности», констатируемое автором, не есть следствие приобщения страны к рынку, патриархальности или катастрофически незаселённых пространств Сибири. Это следствие застоя, реакции, которое переживает наше общество после рывка к демократии в начале 90-х. Выйдем из этого застоя – двинемся дальше.

Комолов О.Н. Тупик капитализма и социоальтерация рыночной экономики, с.311-323.

Автор прослеживает противоречивую роль монополий в капиталистическом способе производства. Являясь средством дополнительной прибыли из-за диктата монопольных цен, эта роль усиливает эксплуатацию и вступает в конфликт со свободной конкуренцией. Последнее чревато кризисами. Это противоречие классически неразрешимо в рамках сугубо капиталистических отношений. Автор поддерживает распространённую точку зрения, что задача решаема «в плоскости общественного вмешательства в этот процесс, в т.ч через механизмы государственного управления, регулирования и планирования». Государства ищут баланс между свободным рынком с его конкуренцией и ограничением этой свободы в социальных целях. Отмечается дрейф капитализма в сторону социальной экономики. Тем не менее, при этом «государство играет роль “пожарной команды”, зачастую взваливая последствия кризисов на плечи трудящихся. Имеет место, – отмечает автор, – «приватизация доходов и социализация убытков».

Более того, автор напоминает, что, несмотря на недоедание 800 млн. человек, «до 50% производимых продуктов питания (в основном в наиболее развитых странах мира) не доходят до потребителя и утилизируются». Так, в Великобритании около трети годных овощей отбраковывается только потому, что они не кондиционны по размеру.

По мнению автора, социализация экономики не затрагивает основы проблемы и вводит понятие социоальтерации рыночной экономики[17] – то есть, самоотрицание рынка, проявляющееся «в развитии и повышении доли нерыночных элементов (…) под воздействием монополизации. Как ни странно, но пресловутые ТНК отличаются способностью, – отмечает автор, – планировать (обычно до 3 лет), уводя рынок от «первоначальной природы анархии» и способствуя его самоотрицанию. В связи с подобными явлениями (автор ссылается на работы А. Бузгалина), говорить о совершенствовании рыночной экономики, когда самого рынка, т.е. товарно-денежных отношений, становится всё меньше, некорректно. Я уже говорил, разбирая статью А. Бузгалина, что некорректной явилась поспешная (уже в XIX в.) постановка вопроса о «загнивании капитализма». Он, несомненно, когда-нибудь загниёт – ничто не вечно, однако это случится не ранее той эпохи, когда – в силу неравномерности развития – периферийные страны подтянутся до уровня развитых, во всяком случае, по уровню жизни. Судя по всему, это будет не скоро, дай бог, если цивилизация, повторяю, до того времени дотянет.


[1] Пару статей о Русской революции 100-летней давности, мы разберём в следующем, специальном номере.

[2] Автор упомянутой статьи напоминает определение: «Империализм есть особая историческая стадия капитализма. Особенность эта троякая: империализм есть (1) – монополистический капитализм; (2) – паразитический или загнивающий капитализм; (3) – умирающий капитализм» (Ленин. В.И. Империализм и раскол социализма // ПСС. Изд. 5-е. Т. 30, с. 163).

[3] Об этом см. Кардаил Вл. «Псевдолевые и война» // Демократия и социализм. № 1-2014, с. 17-23.

[4] Михаил Саввас – генсек Рабочей революционной партии Греции (троцкисты), р.1947. Настоящее имя Самбетай Бенаки Матсас. В «Альтернативах», где он является членом международного совета, неточно указывают его имя как Савас Михаил-Матсас. Статья представляет собой перевод доклада на Критической конференции (2006) по теме «Где сегодня марксистская теория» в Лондонской школе экономики. – Ред.

[5] Я поставил здесь вопрос потому, что считаю арабских террористов опасностью для цивилизации в связи с непредсказуемостью масштабных терактов, недоговороспособностью и возможностью получения ими (со временем) оружия массового поражения (ОМП).

[6] С демографическими потерями Советский Союз на пороге 90-х не досчитывался порядка 150 млн. человек – по самым минимальным расчётам. – Ред.

[7] Указан источник: сборник «Конец эпохи революций: антиреволюционные революции 1989-1991 гг.», изданной в России в 1998.

[8] О социал-империализме в левом движении см. Кардаил Вл. Обыкновенный нацизм. О превращениях социал-империализма // Демократия и социализм. № 3-2016, с. 133-138.

[9] Демократическую платформу в КПСС поначалу идейно поддерживали свыше 40% членов партии.  Образовавшаяся на её основе Республиканская партия России, на своём II съезде (июнь 1991) приняла решение о переходе на либеральную платформу, хотя изначально мы договаривались о её объединении с СДПР.

[10] Читателю: это не значит, что я оправдываю бомбардировки Белграда. Уже помянутая логика «прогрессоров»,  которой руководствуются американцы, не всегда (точнее, чрезвычайно редко) оправдывает вооружённое вмешательство. Посмотрим, получит ли развитие операция по принуждению Сев. Кореи отказаться от ОМП, заявленная в апреле 2017.

[11] На заседании 12 апреля 2017 (видимо, в честь Дня космонавтики).

[12] Из мирового опыта, необходимость реиндустриализации следует после деиндустриализации, в нашем случае имевшей место в результате смены уклада 1991.

[13] «Беззаветного борца» с правой и левой оппозицией не устраивало возрождение среднего класса.

[14] К. Симонов: «В Берлине на холодной сцене пел немец, раненный в Испании…».

[15] Опубликовано в «Альтернативах» впервые в № 1-2011 г.

[16] Науменко Л. К. (1933 г.р.) – советский и российский философ. Специалист по теории диалектики и социальной философии, исследователь творчества Э.В. Ильенкова – «представителя меньшевиствующего идеализма», по характеристике комиссии ЦК КПСС, проверявшей философский факультет МГУ в 1955. 

[17] От биологического термина альтерация – изменение структуры клеток, тканей и органов, влияющая на гомеостаз. – Ред.

← Назад