Збигнев КОВАЛЕВСКИЙ РОССИЙСКИЙ ИМПЕРИАЛИЗМ СЕГОДНЯ

17 сентября 2015 - samoch

Российский философ культуры Сергей Никольский говорит, что самая важная, пожалуй, идея для русских «со времени падения Византии до наших дней есть мысль об империи и о том, что они – имперский народ. Мы всегда знали, что живём в стране, история которой представляет собой непрерывную цепь территориальных расширений, захватов, присоединений, их защиты, временных утрат и новых приобретений. Мысль об империи была одной из самых ценных в нашем идейном багаже, и именно её мы были готовы заявить и заявляли другим народам. Именно ею мы удивляли, восхищали или ужасали остальной мир».

Первой и самой важной особенностью Российской империи, говорит Никольский, всегда была «максимизация территориального расширения ради экономических и политических интересов как один из важнейших принципов государственной политики»[1]. Это расширение было результатом постоянного и довлеющего преобладания экстенсивного развития страны над интенсивным: приоритет абсолютной эксплуатации прямых производителей над относительной, то есть основанной на увеличении производительности труда, эксплуатацией.

«Российскую империю называли “тюрьмою народов”. Мы знаем теперь, что этого названия заслуживало не только государство Романовых», – писал Михаил Покровский, самый значительный большевистский историк. Он продемонстрировал, что уже Великое княжество Московское (1263-1547) и Российское царство (1547-1721) были «тюрьмой народов», и что эти государства были построены на костях инородцев, нерусских коренных народов. «Едва ли последние много утешены тем, что в жилах великорусов течет 80 процентов их крови. Только окончательное свержение великорусского гнета той силой, которая боролась и борется со всем и всяческим угнетением, могло служить некоторой расплатой за все страдания, которые причинил им этот гнёт»[2]. Эти слова Покровского были напечатаны в 1933, сразу же после его смерти, а вскоре по требованию Сталина в исторической формуле большевиков «Россия – тюрьма народов» первое слово было заменено на «царизм». Впоследствии сталинский режим заклеймил научную работу Покровского как «антимарксистскую концепцию» истории России[3].

Военно-феодальный империализм

В течении столетий до краха Советского Союза в 1991, народы, завоёванные и захваченные Россией, испытали три последовательные формы российского империалистического господства. «Военно-феодальный империализм», если вспомнить определение Ленина, был первой из них. Весьма небезынтересно обсудить, какой способ эксплуатации преобладал при этом, феодальный или даннический, или, как предпочитает его определять Юрий Семенов, «политарный»[4]. Этот спор актуализирован новым исследованием Александра Эткинда. Проблема в том, что это были колониальные способы эксплуатации, которые были в ту эпоху преобладающими: «и на отдаленных её границах, и в тёмных её глубинах Российская империя была великой колониальной системой… колониальной империей, как Британия или Австрия, и одновременно колонизованной территорией, как Конго или Вест-Индия». Ключевой момент – то, что, «расширяясь и охватывая огромные пространства, Россия колонизовала свой народ. Это был процесс внутренней колонизации, вторичной колонизации собственной территории».

Именно по этой причине, говорит Эткинд, «нужно понимать российский империализм не только как внешний, но и как внутренний процесс» [5]. Крепостничество – введённое в качестве общего закона в 1649 – имело столь же колониальный характер, как рабство негров в Северной Америке, но оно распространялось на великорусских крестьян так же, как и на других, которых царизм рассматривал как «русских»: малороссийских (украинских) и белорусских крестьян. Эткинд привлекает внимание к тому факту, что даже в Великороссии крестьянские восстания имели антиколониальный характер и что войны, которыми империя сокрушила эти восстания, были колониальными. Как это ни парадоксально, имперский центр России был в то же самое время и внутренней колониальной периферией, в пределах которой эксплуатация и угнетение народных масс были тяжелее, чем во многих частях завоёванной и подчинённой периферии.

Когда появился «капиталистический империализм новейшего типа», Ленин писал, что в царской империи этот «новейше-капиталистический империализм оплетён, так сказать, особенно густой сетью отношений докапиталистических» – настолько густой, что «вообще в России преобладает военный и феодальный империализм». Поэтому, писал он, в «России монополия военной силы, необъятной территории или особого удобства грабить инородцев, Китай и пр. отчасти восполняет, отчасти заменяет монополию современного, новейшего финансового капитала»[6]. В то же время, наименее развитый империализм среди шести великих держав был лишь субимпериализмом. Как отмечал Троцкий, «участие России [в Первой мировой войне] проходило где-то посредине между участием Франции и участием Китая. Россия оплачивала таким путём право состоять в союзе с передовыми странами, ввозить капиталы и платить по ним проценты, т.е. по существу своё право быть привилегированной колонией своих союзников; но в то же самое время и своё право давить и грабить Турцию, Персию, Галицию, вообще более слабых и отсталых, чем она сама. Двойственный империализм русской буржуазии имел в основе своей характер агентуры других более могущественных мировых сил»[7].

Нет деколонизация без отделения

Именно влиятельные внеэкономические монополии, упомянутые Лениным, стали основой преемственности российского империализма после ниспровержения капитализма в России Октябрьской революцией. Вопреки предыдущим утверждениям Ленина, что нормой социалистической революции будет независимость колоний, это стало реальностью только для колоний, на которые не распространилась русская революция, или которые отвергли её, отделившись от России. Во многих окраинных областях её (революции) продвижение имело характер «колониальной революции» во главе с российскими переселенцами и солдатами без участия угнетаемых народов – на самом деле даже с сохранением существовавших колониальных отношений. Георгий Сафаров описал такое развёртывание революции в Туркестане[8]. В других местах это имело характер военного завоевания, и некоторые из большевиков (Михаил Тухачевский) быстро создали милитаристскую теорию «революции извне»[9].

История Советской России опровергла точку зрения большевиков, согласно которой с ниспровержением капитализма отношения колониального господства одних народов над другими исчезли бы и, следовательно, эти народы могли или даже должны были остаться в границах единого государства. Раскритикованный Лениным, «империалистический экономизм», отрицавший право народов на самоопределение и широко распространённый среди российских большевиков, был крайним проявлением такой позиции. На самом же деле (в полной противоположности с этим) государственное отделение угнетаемого народа – предварительное условие, хотя и не гарантия, разрушения колониальных отношений. Василь Шахрай, большевистский активист украинской революции, понял это уже в 1918 и публично спорил с Лениным по этому вопросу[10]. Тогда же это поняли многие другие нерусские коммунисты, особенно лидер революции в Татарии Мирсаид Султан-Галиев. Он же стал первым коммунистом, удалённым из публичной политической жизни по требованию Сталина в 1923.

В действительности империализм, основанный на экстра-экономических монополиях, упомянутых Ленином, воспроизвел себя во многих отношениях, спонтанно и незаметно, даже когда потерял свою непосредственно капиталистическую основу. Именно это имел в виду Троцкий, когда писал, что в 1920-х Сталин «стал носителем великорусского бюрократического гнёта» и быстро «обеспечил перевес за великорусским бюрократическим империализмом»[11]. С созданием сталинистского режима было восстановлено и империалистическое господство России над всеми ранее завоеванными и колонизированными народами, которые оставались в составе Советского Союза (и составляли половину его населения), а так же над новыми протекторатами – Монголией и Тувой.

Подъём бюрократического империализма

Это восстановление сопровождалось смертоносным полицейским насилием и даже геноцидом – истреблением голодом, известным в Украине как Голодомор и в Казахстане как Жасанды Ашаршылык (1932-1933). Впрямую истреблялись национальные большевистские кадры и национальная интеллигенция, была начата интенсивная русификация. Целые малые народы и национальные меньшинства были высланы из мест постоянного проживания (жертвой первой массовой высылки в 1937 стали корейцы, жившие на советском Дальнем Востоке). Вновь распространялся внутренний колониализм, и «наиболее страшным примером таких практик стала эксплуатация заключённых ГУЛАГА, которая может быть описана как экстремальная форма внутренней колонизации»[12]. Так же, как и при царизме, переселение русского и русскоязычного населения на окраины смягчала социально-экономическую напряженность и кризисы в России, обеспечивая русификацию периферийных республик. Перенаселённая, обедневшая и голодающая после насильственной коллективизации русская деревня массово экспортировала рабочую силу в новые промышленные центры на периферии Советского Союза. В то же самое время власть сдерживала перемещение в города местного нерусского сельского населения.

Колониальное искажённое разделение труда действительно замедляло развитие и иногда даже превращало республики и периферийные области в сырьевые придатки и зоны монокультуры. Это сопровождалось колониальным разделением между городом и деревней, физическим и умственным, квалифицированным и неквалифицированным, хорошо и плохо оплачиваемым трудом, и столь же колониальной стратификацией государственной бюрократии, рабочего класса и всего общества. Эти разделения и принципы стратификации гарантировали этническим русским и русифицированным элементам социально привилегированное положение в том, что касалось доступа к доходу, квалификации, престижу и власти в периферийных республиках. Признание этнической или лингвистической «русскости» в качестве «публичной и психологической заработной платы» (понятие, которое Дэвид Рёдигер заимствовал у У.Э.Б. Дюбуа и применил в своих исследованиях белого американского рабочего класса[13]) стало важным средством российского империалистического доминирования и строительства империалистической «русскости» также и в советском рабочем классе.

Во Второй мировой войне участие сталинистской бюрократии в борьбе за новый раздел мира было продолжением внутренней империалистической политики. В ходе войны и после её окончания Советский Союз вернул большую часть того, что Россия потеряла после революции, а также завоевал новые территории. Его площадь приросла более чем на 1,2 млн. км2, достигнув 22,4 млн. км2. После войны территория СССР превосходила на 700000 км2 площадь царской империи в конце её существования, но была на 1,3 млн. км2 меньше по сравнению с империей на пике её расширения – в 1866, сразу после завоевания Туркестана и незадолго до продажи Аляски.

Сражение за новый раздел мира

В Европе Советский Союз включил западные области Беларуси и Украины, Закарпатскую Украину, Бессарабию, Литву, Латвию, Эстонию, части Восточной Пруссии и Финляндии, а в Азии Туву и Курильские острова. Его контроль распространился на всю Восточную Европу. СССР претендовал на передачу под свою опеку Ливии. Он пытался установить свой протекторат над крупными пограничными провинциями Китая – Синьцзянем и Маньчжурией. Кроме того, попробовал захватить северный Иран и восточную Турцию, эксплуатируя с этой целью стремление к освобождению и объединению местных народов. Согласно азербайджанскому историку Джамилю Хасанлы, именно в Азии, а не в Европе началась уже в 1945 холодная война[14].

«Паразитический характер бюрократии, как только позволяют политические условия, проявляется в форме империалистического грабежа», – писал тогда Жан ван Хейженоорт, бывший секретарь Троцкого и будущий историк математической логики. «Означает ли появление элементов империализма необходимость пересмотреть теорию, что СССР является деформированным рабочим государством? Не обязательно. Советская бюрократия вообще кормится за счёт труда других, и мы уже давно признали этот факт как неотъемлемое проявление вырождения рабочего государства. Бюрократический империализм – лишь специфическая форма такого присвоения чужого труда»[15].

Югославские коммунисты довольно скоро убедились, что Москва «хочет полностью подчинить экономику Югославии и сделать её простым сырьевым придатком к экономике Советского Союза, что препятствовало бы индустриализации и подорвало бы социалистическое развитие страны»[16]. Советско-югославские «совместные предприятия» должны были монополизировать эксплуатацию природных ресурсов Югославии, в которых нуждалась советская промышленность. Неравноправная сделка между этими двумя странами гарантировала бы советские сверхприбыли за счет югославской экономики.

После разрыва Югославии со Сталиным, Иосип Броз Тито сказал, что с момента Пакта Молотова-Риббентропа (1939) и особенно после конференции "Большой тройки" в Тегеране (1943), СССР принимает участие в империалистическом разделе мира и «сознательно следует старому царистскому пути империалистического экспансионизма». Он также сказал, что «теория ведущего народа в многонациональном государстве», провозглашённая Сталиным, «есть не что иное, как выражение факта угнетения, национального притеснения и экономического грабежа других народов и стран ведущим народом»[17]. В 1958 Мао Цзэдун иронически отмечал в беседе с Хрущевым: «Был такой человек по имени Сталин, который забрал Порт-Артур и превращал Синьцзян и Маньчжурию в полуколонии, а также создал четыре совместных компании. Вот и все его добрые дела»[18].

Советский Союз на грани краха

Российский бюрократический империализм опирался на мощные внеэкономические монополии, ещё более усиленные тоталитарной властью. Но из-за своего внеэкономического характера они оказалось слишком слабыми или совсем не способными для осуществления сталинистских планов эксплуатации стран-сателлитов в Восточной Европе и пограничных районов Народного Китая. Перед лицом увеличивающегося сопротивления в этих странах, бюрократия Кремля должна была отказаться от «совместных предприятий», неравноправных сделок и колониального разделения труда, которые она хотела навязать. После потери Югославии, с 1948 и далее, она постепенно утратила политический контроль над Китаем и была вынуждена также ослабить свой контроль над некоторыми другими странами.

Даже внутри СССР внеэкономические монополии оказались не способны обеспечить долгосрочное империалистическое доминирование России над основными окраинными республиками. Индустриализация, урбанизация, развитие образования и в более широком смысле модернизация окраин Советского Союза, так же как растущая «национализация» их рабочего класса, интеллигенции и самой бюрократии, постепенно начали изменять соотношение сил между Россией и периферийными республиками в пользу последних. Доминирование Москвы над ними ослабевало. Нарастающий кризис системы ускорял этот процесс, который начал разлагать Советский Союз. Контрмеры центральной власти – типа снятия Петро Шелеста на Украине (1972), которого Кремль счёл «националистом» – не могли ни повернуть процесс вспять, ни хотя бы остановить его.

Во второй половине 70-х молодой советский социолог Франц Шереги попробовал наблюдать советскую действительность, основываясь на «сочетании классовой теории Маркса и теории колониальных систем». Он пришел к выводу, что «постепенное расширение национальной интеллигенции и бюрократии (служащих) национальных республик, рост численности рабочего класса – одним словом, становление более прогрессивной социальной структуры – приведёт к стремлению национальных республик выйти из состава СССР»[19]. Несколькими годами позже по заданию руководства Коммунистической партии он изучал социальную ситуацию в бригадах молодых людей, мобилизованных комсомолом по всей стране на строительство Байкало-амурской железнодорожной магистрали. Это была известная «стройка века».

«Я заинтересовался, – говорит Шереги, – противоречием между информацией об интернациональном составе строителей магистрали, усиленно распространявшейся официальной пропагандой, и выявленной мной высокой национальной однородностью приезжавших отрядов строителей». Они почти полностью состояли из русских – этнически и лингвистически. «Тогда я пришел к неожиданному для себя выводу о том, что русские (и “русскоязычные”) вытесняются из национальных республик» – вытесняются так называемыми титульными нациями, например казахами в Казахстане.

Это нашло подтверждение в исследованиях, которое он провёл в рамках двух других крупных проектов. «Центральная власть об этом знала и содействовала переселению русских путем финансирования “ударных строек”. Я сделал следующий вывод: социальные фонды национальных республик стали скудеть, рабочих мест, где существовали социальные гарантии (детские сады, дома отдыха, профилактории, возможность получить жилье), с трудом хватает только для представителей титульных национальностей; такая ситуация может привести к межнациональным противоречиям и центральная власть постепенно "выводит" из национальных республик русскую молодежь. Тогда я пришел к выводу: СССР стоит перед распадом»[20].

Военно-колониальная империя

Кризис советского бюрократического режима и российского империализма был настолько серьёзен, что к всеобщему удивлению СССР в 1991 распался не только без мировой, но даже без гражданской войны. Россия потеряла свою внешнюю периферию, потому что четырнадцать нерусских республик Союза – все, кто имел право на выход согласно советской Конституции – отделились от неё и провозгласили независимость. Это означало потерю беспрецедентной в истории России территории – 5,3 млн. км2. Но, как отмечено Борисом Родоманом, выдающимся ученым, который создал российскую школу теоретической географии, сегодня по-прежнему «Россия – военно-колониальная империя, живущая за счёт безудержного расточения не возобновляемых природных и человеческих ресурсов, страна экстенсивного развития, частным случаем которого является сверхрасточительное, затратное землепользование». Здесь, так же как и в том, что проявляется «в миграциях людей, во взаимоотношениях между этносами, между коренными жителями и приезжими в тех или иных регионах, между государственной властью и населением, – по-прежнему живы многие “хрестоматийные” черты колониализма».

Россия осталась многонациональным государством. В её составе двадцать одна республика нерусских народов, занимающие почти 30 процентов её территории. Родоман пишет: «В нашей стране имеется один главный этнос, тождественный ей по названию и давший государственный язык, и множество других этносов, из коих некоторые имеют свои национально-территориальные автономии, но без права выхода из псевдофедерации, т.е. удерживаются в ней фактически принудительно. Необходимость административных единиц, выделенных по этническому признаку, подвергается всё большим сомнениям, процесс их ликвидации начался с автономных округов. И это при том, что почти все нерусские народы в России – не иммигранты, они не переселились в уже существовавшее русское государство, а наоборот, были им завоёваны, оттеснены, отчасти истреблены и ассимилированы, иногда лишены своей государственности. В таком историческом контексте национальные автономии, при любой степени их реальности или номинальности, должны рассматриваться как моральная компенсация этносам, испытавшим “травму покорения”. В нашей стране малые народы, не имевшие или лишившиеся территориальной автономии, быстро исчезают (например, вепсы и шорцы). Коренные этносы, в начале советского периода составлявшие большинство в своих автономиях, ныне оказались в меньшинстве в результате недавней колонизации, связанной с освоением природных ресурсов, великими стройками, индустриализацией и милитаризацией. Распашка «целинных» земель, строительство некоторых портов и электростанций в прибалтийских республиках имели не только экономические причины, но и задачу русификации окраин Советского Союза. После его краха типичными войнами за сохранение колоний в составе распадающейся империи стали вооружённые конфликты на Кавказе, народы которого сделались заложниками имперской политики “разделяй и властвуй”. Расширение сферы влияния в мире, в том числе включение в неё бывших частей СССР, ныне является приоритетом российской внешней политики. Царская Россия в XVIII – XIX вв. принимала в своё подданство кочевые племена, после чего их земля автоматически становилась российской; постсоветская Россия раздаёт российские паспорта жителям сопредельных стран…»[21].

Реставрация капиталистического империализма

Реставрация капитализма в России частично дополнила, а частично заменила внеэкономические монополии, ослабленные и урезанные в своих возможностях после развала Советского Союза мощной монополей финансового капитала, прочно связанного с государственным аппаратом. Российский империализм, восстановленный на этом основании, остаётся явлением, где внутреннее и внешнее неразрывно связаны. Он действует по обе стороны границ России, которые вновь начинают становиться подвижными. Российские власти построили государственную мегакорпорацию, которая имеет монополию на внутреннюю колонизацию Восточной Сибири и Дальнего Востока. В этих регионах имеются нефтяные месторождения и другие обильные богатства. Они обладают преимуществом доступа к новым глобальным рынкам в Китае и в Западном полушарии.

Эти два региона могут разделить судьбу Западной Сибири. «Федеральный центр забирает почти все доходы от той же западносибирской нефти себе, а Сибири не даёт денег даже на строительство нормальных дорог», – написал несколько лет назад российский журналист Артём Ефимов. «Беда, как всегда, не в колонизации, а в колониализме», потому что «целью этой корпорации является прежде всего именно экономическая эксплуатация, а не освоение и развитие территории». «Создание мегакорпорации по развитию Восточной Сибири и Дальнего Востока – это, по сути, признание факта, что в стране колониализм, на высшем государственном уровне. Сравнение этой корпорации с Британской Ост-Индской компанией и другими европейскими колониальными компаниями XVII-XIX веков очевидно до смешного»[22].

Год назад массовое восстание украинцев на Майдане в Киеве, завершившееся низвержением режима Януковича, было попыткой Украины, наконец, окончательно разорвать колониальные отношения, исторически связывающие её с Россией. Мы не сможем понять нынешний кризис на Украине – аннексию Крыма, сепаратистский мятеж в Донбассе и российскую агрессию против Украины – если не поймем, что Россия все ещё, как и в иные времена, остаётся империалистической державой.

Перевод Павла Кудюкина.

 

 


[1] С.А. Никольский. Русские как имперский народ. // Политическая концептология. – № 1, 2014. – С. 42, 43.

[2] М.Н. Покровский. Историческая наука и борьба классов (историографические очерки, критические статьи и заметки). – Вып. I. – М.; Л.: Соцэкгиз, 1933. – С.284.

[3] А.М. Дубровский. Историк и власть: историческая наука в СССР и концепция истории феодальной России в контексте политики и идеологии (1930-1950-е гг.). – Брянск: Изд-во Брянского гос. ун-та, 2005 – С.238, 315-335.

[4] См.: J. Haldon, The State and the Tributary Mode of Production, London-New York: Verso, 1993; Ю.И. Семенов. Политарный («азиатский») способ производства: Сущность и место в истории человечества и России. – М.: Волшебный ключ, 2008.

[5] А. Эткинд. Внутренняя колонизация: Имперский опыт России. – М.: НЛО, 2013. – С.43, 382-383, 40.

[6] В.И. Ленин. Полн. собр. соч. – Т.26. – С.318; Т.27. – С.378; Т.30. – С.174.

[7] Л.Д. Троцкий. История русской революции. – Т.1: Февральская революция. – М.: ТЕРРА; Республика, 1997. – С.45.

[8] Г. Сафаров. Колониальная революция: Опыт Туркестана. – М.: Госиздат, 1921.

[9] М. Тухачевский. Война классов. – М.: Госиздат, 1921. – С. 50-59.

[10] S. Mazlakh, V. Shakhrai, On the Current Situation in the Ukraine, Ann Arbor: University of Michigan Press, 1970.

[11] Л.Д. Троцкий. Сталин. – СПб.: Лениздат, 2007. – Т.2. – С.189.

[12] Там, внутри: Практики внутренней колонизации в культурной истории России. – М.: Новое литературное обозрение, 2012. – С.29.

[13] См. D.R. Roediger, The Wages of Whiteness: Race and the Making of the American Working Class. – L.; N.Y.: Verso, 2007.

[14] J. Hasanli. At the Dawn of the Cold War: The Soviet-American Crisis over Iranian Azerbaijan, 1941-1946. – Lanham; N.Y.: Rowman and Littlefield, 2006; idem. Stalin and the Turkish Crisis of the Cold War, 1945-1953. – Lanham; N.Y.: Lexington Books, 2011.

[15] D. Logan [J. van Heijenoort]. The Eruption of Bureaucratic Imperialism. // The New International. – Vol. XII, № 3, 1946. – Pp. 74, 76.

[16] V. Dedijer. Novi prilozi za biografiju Josipa Broza Tita. – Vol. I. – Rijeka: Liburnija, 1981. – P.434.

[17] J. Broz Tito. H kritiki stalinizma. // Časopis za Kritiko Znanosti, Domišljijo in Novo Antropologijo. – Vol. VIII, N° 39/40, 1980. – Pp. 157-164, 172-185.

[18] V.M. Zubok. The Mao-Khrushchev Conversations, 31 July-3 August 1958 and 2 October 1959. // Cold War International History Project Bulletin. – № 12-13, 2001. – P.254.

[19] Интересно, что автор опускает окончание фразы Ф. Шереги: «по причине боязни конкуренции, которую они явно не выдерживали с аналогичными представителями социальной структуры метрополии (т.е. России)». – Прим. перев.

[20] Ф.Э. Шереги: «Тогда я пришел к выводу: СССР стоит перед распадом» (Интервью Б. Докторова с Ф. Э. Шереги). // Телескоп: Журнал социологических и маркетинговых исследований. – №5 (65), 2007. – С.10-11

[21] Б.Б. Родоман. Внутренний колониализм в современной России // Куда идет Россия? Социальная трансформация постсоветского пространства: – М.: Аспект-пресс, 1996. – С. 94; Его же. Страна перманентного колониализма. // Здравый смысл. – № 1(50), 2008-2009. – С.38 (http://razumru.ru/humanism/journal/50/rodoman.htm).

[22] A. Ефимов. “Ост-российская компания”, Lenta.ru, 23 апреля 2012.

 

 

 

 

← Назад