Владимир МАЙ ПРОПАВШАЯ КНИГА. Григорий Медынский Страдания мысли

21 октября 2014 - samoch

Писатель Григорий Александрович Медынский был сыном священника, в молодости отринувшим религиозный культ, которому служил его отец. К концу жизни, вспоминая свою послереволюционную молодость, он говорил нам, своим ученикам, так: «Конечно, можно жить без бога. Но по-божески».

В литературу он вступил в 20-е годы. Писал рассказы, занимался журналистикой. Славил рабочий труд, в 30-е пробовал писать о Метрострое. Что-то у него уже тогда не заладилось с пропагандой, не получилось. Нам он объяснил, что обманывать было стыдно: на проходке работали не только добровольцы, как мы знаем из одноимённого фильма, но и зеки… Не воевал по зрению, написал роман «Марья» о колхозницах, за что получил Сталинскую премию, впоследствии переименованную в Государственную. А отца-священника сожгли фашисты вместе с деревней, где он лежал, парализованный.

В 50-х вновь взялся за перо. Тему подсказала жена Марья Никифоровна, работавшая учительницей в школе: его герой со школьных лет связался с ворами, попал в заключение, но исправился (влюблён был в хорошую девушку). Тема до того времени была запретной, книгу «Честь» удалось опубликовать только в 1959 в журнале «Москва». Но это рвануло: Медынский затронул такой пласт боли в после-сталинскую  эпоху, что к нему пошли письма со всей страны от людей, пострадавших от репрессий и несправедливости, писали даже из тюрем и лагерей. Стал накапливаться материал, Григорий Александрович работал с ним практически до конца жизни. На этом материале были созданы все последующие книги. 

В частности, на излёте хрущёвской оттепели вышла «Трудная книга», которая потом переиздавалась уже с купюрами. В своих работах Медынский заговорил о «нажитках» системы – до него было принято критиковать одни «пережитки». От книги к книге рос накал затрагиваемых вопросов. Читатель задумывался о несоответствии идеологии предлагаемым обстоятельствам. Его итоговая автобиографическая книга «Ступени жизни» (1981) как раз об этом: о восхождении к осмыслению и пониманию происходящего. В разговорах с нами он давал понять, что беды народа – в «моносе» однопартийной системы, т.е. в тоталитаризме.

Однако была и ещё одна книга, которой я не обнаружил в «Википедии» (пришлось дополнить), а без неё понять и оценить творчество Медынского невозможно. В 1974 он написал свою основную, по сути, книгу «Страдания мысли», где он ставил мучительные для общества вопросы – в самый, можно сказать, разгар «застоя». И вышел, в частности, на непосредственных виновников коррупционных язв, терзавших страну в «брежнёвский» период. Буквально по именам названы будущие фигуранты «Краснодарского дела» – Медунов и прочие. Интересная параллель: почти 40 лет спустя, после апрельских 2009 выборов губернатора Сочи, «образцовых» и «демократических» по оценке тогдашнего президента Д. Медведева, оппозиционный кандидат Б. Немцов назвал противостоящую гражданскому обществу власть «гнусной кубанской мафией». Итак, виновники противоречий, раздиравших общество, сидели очень высоко – в Кремле, в ЦК, начиная, впрочем, с местных «князьков». Т.е. писатель поднял тему, заговорил в полный голос о перерождении коммунистической элиты – номенклатуры.

В тот  период несколько младших товарищей  Медынского по перу – а  то и его учеников – уехали за границу. Это писатели Анатолий Гладилин, Анатолий Кузнецов... Здорово переживал он и за Виктора Некрасова. Сам  Григорий Александрович не причислял  себя к диссидентам, он оставался  в рамках гражданского поля, стараясь их расширить, вёл разговор – это была целая когорта публицистов 60-70-х годов – о социальных проблемах, о нравственности и прочее. И с этой книгой он применил такой приём, неожиданный в эпоху «самиздата»: не только давал читать рукопись друзьям, но и рассылал её по инстанциям. 

Его приятелем, кстати, был министр внутренних дел СССР Н.А. Щёлоков, книга лежала у того прямо на столе. Щёлоков говорил, что это будет напечатано не раньше, чем через сто лет. Позже он застрелился: после смерти Брежнева был отправлен в отставку и обвинён в коррупции. Но грянули новые времена, уже в 90-е гг. книгу можно было бы издать. Загвоздка в том, что ни один экземпляр пока не удаётся найти: их было ровно 9 (за большее преследовали), и все куда-то сгинули.

Что осталось в памяти от этой книги? Несколько выписок. Судите сами, насколько это созвучно нам сегодня:

 «Не выраженная, не высказанная мысль – это сначала боль, потом болезнь. А загнанная внутрь, она превращается в болезнь социальную».

«1936 год, сессия Академии сельскохозяйственных наук. Доклад Лысенко, отменяющий законы генетики. Вопрос из зала: “Этот доклад согласован с ЦК?” – “Да, согласован”».

Из письма: «Наше поколение воспитывали в «вакууме идей». Идеалы наших отцов были всенародно развенчаны, а новых нам не дали и дать в настоящее время не могут…»

«От культа личности Сталина – к «культу личности местной власти» – не менее опасному для простого народа».

 «Основное оружие искусства – типизация, в том числе типизация зла».

Из Сухомлинского: «Я тысячу раз убеждён, что в наше сложное время быть любящим сыном матери своей, быть верным мужем, женихом, супругом – во сто крат труднее, чем выполнять норму на производстве… «Битва за хлеб», «гвардейцы уборочной» – какой это вздор! Если и есть в мирное время битва, то это битва за душу человека, за то окошко, через которое открывается ему мир, чтобы это окошко было ясным…» (О чём это? – отвлечёмся. – Да о ТВ нулевых-десятых…)

Безответственное славословие печати…» (Далее о деградации руководства, придерживавшегося принципа «глупый заместитель»).

«Таиться для честной души тоже значит лгать».

 «Почему до сих пор у нас честным людям живётся труднее, чем бесчестным?»

«Священнодействие тех, кто проповедует не то, что исповедует, вакханалия лжи и лицемерия: защита грязи от святости, подлости от честности, беспринципности от принципов, тогда компромисс возводится в принцип, бескомпромиссность третируется как «максимализм», «авангардизм», «непрактичность» и «противопоставление себя тому-то и тому-то. Тогда получается отрицание всякого отрицания, отрицание поисков и размышления, а в итоге революционное «всё разумное действительно» превращается в оппортунистическое «всё действительное разумно».

О номенклатурных перемещениях (самого термина «номенклатура» в книге, конечно, нет): «Феномен “падения вверх”».

«Сверхроскошь не диктуется никакой моралью – ни политической, ни дипломатической, ни агитационной». «Началось с малого… Антисоветчина какая-то…»

«Пепел! Логическое завершение длительного, не побеждённого и непобедимого беззакония. Эта мертвящая сила всеобщей бюрократизации, поразительная по своей иррациональности, порою до полного бессмыслия и бесстыдства, и в то же время, по своим неукротимым претензиям всё охватить и всё держать; что неминуемо превращается в «сдерживать» – всю живую жизнь и человека и общества, даже в самых высших и благородных её устремлениях».

«Привычка работать по раз заведённому свыше порядку, боязнь сказать о том, что осмысленно нашёл неправильным и устаревшим, дорого обходятся нашей экономике и всей нашей жизни».

«Власть. Худшая форма – всевластие власти. Бесконтрольщина, самоуправство… коррупция».

Константин Паустовский на обсуждении романа Владимира Дудинцева («Не хлебом единым», 1956): «Когда люди молчать стали? И почему?»

Контрольный вопрос «Кому выгодно?» – «Тем сытым и самодовольным, кто норовит приспособить социализм к потребностям живота своего».

 «Жизнь неистребима, правда непобедима, истина достижима! И в конце концов – пусть в самом конце концов – это зависит от человека…»

 «Духовность российской интеллигенции – свеча на ветру».

«История существует сама по себе и вопиет, и раны вскрытые, но не заживлённые, гноеточат».

Из писем: «Наверху… пустота! Но сильная пустота, которую не прошибёшь. Эта пустота работает со зверской производительностью, до чёткости отработанная система. Нельзя сказать, что там гуляют, не потеют, не получают от перенапряжения инфарктов, и в то же время чувствуется, что собери эту энергию в один видимый поток – убедишься, что всё это бьёт в пустоту. А подсказать, подправить нельзя. Почему?»

«Скрытая грозная болезнь уже не в одном человеке, а в обществе, если люди стали злыми, если растёт воровство, преступность, пьянство, наркомания, проституция, обман, и в то же время каждый дом ломится от ковров, телевизоров, холодильников, машин, можно сытно кушать, выпивать и с шиком одеваться».

«Справедливость надо не искать, а делать её своими руками, своей собственной жизнью».

 «Идеология – это система идей, а жизнь течёт всё-таки по каким-то своим, более сложным, тонким и всеоблемлющим, законам, которые ещё нужно открыть».

 «Маркс выступал против подцензурной печати, которая “…каждый день возглавляет творения правительственной воли; но так как один день непременно противоречит другому, то печать постоянно лжёт и при этом должна скрывать, что она осознаёт свою ложь, должна потерять всякий стыд… Правительство слышит только свой собственный голос”».

Из интервью с Иосифом Тито: «Предвидение Маркса, Энгельса, Ленина, что социалистической революции грозит опасность не только от реставрации капитализма, но и от бюрократического извращения, подтверждается и практикой – нашего общества».

«Утончённейшая, последняя перед наступлением подлинного человеческого общества, скрытая форма эксплуатации – эксплуатация лучших человеческих чувств, идеалов и народных усилий и жертв ради сохранения маскирующихся под них эгоизма, своекорыстия и стяжательства».

«Ложь может существовать только под эгидой насилия. Только!»

«Есть оптимизм философа и оптимизм телёнка на лугу».

«Критики… говорят, что я окривел на один глаз. Да нет, вижу в оба. Но чтобы бить по цели, нужно один глаз прищурить».

 

Издать книгу Г.А. Медынского – значит помочь разобраться современным читателям и историкам в природе нынешнего застоя, сравнив его с предыдущим советского периода. Поэтому мы обращаемся со страниц нашего журнала за помощью: во-первых, кто-нибудь знает, где найти целую рукопись этой книги? И во-вторых, кто поможет это издать?

← Назад